"БУТЫЛКА, ЗАКОНЧЕННАЯ ПИТЬЕМ"

 

ОТПУСК[1]

 

            Петров сидел и злился. Он злился на все: на то, что сидит в жаре в комнате без кондиционера, на то, что он работает, а другие могут позволить себе отпуск, на то, что Россия проиграла холодную войну, и он, Петров, среди побежденных, а не среди эмигрировавших победителей. Прихлебывая остывший кофе, он размышлял о том, что он толстеет, и отказ от обеда в пользу кофе, как показывают весы, все равно не приносит ему пользы. Ничего не поделаешь, возраст. Не жрешь, так с голода пухнешь, констатировал он равномерно гудящему вентилятору. Вентилятор в ответ отрицательно покрутил головой, двигаясь туда сюда вокруг своей оси. Но Петров этого не заметил. Скоро должны были приехать москвичи, жадные, наглые столичные жители. Как и большинство жителей России, Петров не переваривал Москву и москвичей, но был вынужден примириться с их существованием в собственной жизни.

 

            Может быть, такое отношение к главному городу государства и столичным жителям наблюдается и в других странах, но Петрову от этого было не легче. Россия явным образом ему напоминала сейчас Африку и своей жарой, и своей Москвой. В большинстве нищих африканских стран жители стремятся поселиться в единственной сравнительно богатой точке страны столице. Разрыв в доходах москвичей и всех остальных явным образом отличался в десяток другой раз. Бывшие приятели Петрова (из тех, кто не эмигрировал за рубеж), в большинстве своем перебрались в Москву, и теперь уже и не звонили ему. И витало в воздухе, разгоняемое вентилятором, такое ощущение, что в столице стремятся жить все.

Петров, пытаясь быть объективным, иногда рассуждал так, что в Москве, собственно-то москвичей, которые имели хотя бы московских дедушек и бабушек, найти невозможно. Поэтому приезжих, которые когда-то были нормальными людьми, явным образом портило это проклятое место. Ведь все приезжие когда-то точно также не переносили Москву и москвичей, как и он, Петров. Поскольку они там теперь постоянно живут и стали москвичами постольку это явное расщепление сознания, шизофрения. Это в общем объясняло ему, как в советские времена москвичи могли слопать всю колбасу, и как во времена нынешние они же ухитрились собрать к себе в первопрестольную решительно все имеющиеся в пределах России деньги. Наглость и жадность, вот в чем дело, думалось Петрову. Жадность и наглость. Никто, кроме проклятых москвичей, больше на это не способен.

 

            Вообще-то главный из приезжавших москвичей был крымский татарин. Петров долгое время полагал, что он родом из Крыма, слабо ориентируясь в делах давно минувших дней; хотя, после того, как в России начались чеченские войны, он все узнал про депортированные народы. Приезжающий сегодня крымский татарин Георгий однажды, напившись, рассказал Петрову, что маму его с семьей выселили из Евпатории в Казахстан. И когда он как-то приехал из Москвы отдыхать с семьей в Евпаторию, он нашел то место, где когда-то стоял дом его матери. Представляешь, сказал он Петрову, там теперь стоят мусорные баки. Петров был тогда не так зол, как сейчас, и посочувствовал загрустившему пьяному крымско-московскому татарину. Сейчас бы он наверняка заявил, что во время второй мировой войны крымские татары, согласовав свою инициативу с немцами и румынами, вырезали, по разным оценкам, от пятидесяти до семидесяти тысяч русских. Так что когда в Крым вошли войска-освободители, то, узнав про этот замечательный почин, они загоняли татар на баржи, выводили их подальше в Черное море и там топили. Поэтому памятник в Симферополе крымские татары должны были бы ставить не дураку Григоренко, который произносил в их защиту высокие слова, а генералиссимусу, который своей депортацией как-никак спас татар от ответной резни. Сейчас бы Петров наверняка все это объяснил, особо не выбирая выражений, и дело в лучшем случае дошло бы до драки, а в худшем до его увольнения. Ведь просто удивительно, до чего могут взволновать людей различные повороты истории, к которой лично они не имели никакого отношения.

 

            К счастью, Петров не держал в голове факты взаимного истребления народов в Крыму, а думал как раз о своем увольнении. В свое время, работая инженером в ящике, он долго занимался сотовыми конструкциями. Еще тогда он предлагал свои соты, которые были во много раз легче древесно-стружечных плит, на мебельные фабрики. Но советская мебель, очень напоминавшая тяжелые полированные дрова, великолепно расходилась и без всяких усовершенствований. Только сейчас, когда в моду вошли шкафы-купе, оборонные разработки Петрова нашли спрос: его материалы стоили существенно дешевле импортных. Впрочем, потребителям говорилось, якобы привозят все что ни на есть из самого далекого зарубежа, но Петров этого не знал. Он жил в пригороде Новосибирска, жители которого в массе мотались на работу в мегаполис: предприятия, расположенные здесь, давно развалились. Фирма, фактически созданная Петровым, ему не принадлежала, хотя он совмещал функции начальника производства, главного инженера, технолога и контроля качества в одном лице. Сбытом и снабжением занимались другие, они же забирали и основную часть доходов от дела. Петров, впрочем, был на это согласен, слабо представляя бухгалтерию своего бизнеса.

            Недавно, впрочем, он узнал, что получает ровно в пять раз меньше человека, отвечающего за сбыт продукции, и очень обиделся. Владельцы фирмы, москвичи, держали его за откровенного лоха, или, учитывая местную специфику, за полноценного сибирского валенка. Они смешивали петровские панели в одних партиях с импортными, продавая их по одной цене, а заодно пытались организовать такое же производство у себя за Уралом уже больше года, но все не могли отладить технологию. Сегодняшний их приезд был связан с тем, что Петрова хотели использовать в деле становления других филиалов, а он уже заранее психовал, пытаясь представить себе предстоящий разговор. Смысла в этой злости никакого не было, но он не мог с собой справиться. Последние пять лет он не выезжал из своего пригорода, и торчал в цеху даже тогда, когда все работники были трезвы, вытяжка и сушка работали нормально, а запаса клеевой смеси хватало на две смены работы.

 

            Однако произошло невероятное: Петров напугал москвичей. Увидев, что он дошел до белого каления и готов действительно уйти из фирмы, они взяли тайм-аут, и посовещавшись, решили отправить его в отпуск. С женой Петрова была проведена предварительная разъяснительная работа, им выдали на руки две тысячи долларов, купили билет на самолет до Симферополя и отправили на родину крымского татарина Георгия, предварительно наказав раньше, чем через три недели, не возвращаться. После отпуска они хотели вернуться к обсуждению своего предложения. На этот раз у Петрова хватило ума выдержать паузу.

 

            В новосибирском аэропорту Толмачево на Петрова опять накатило. Они с женой приехали на регистрацию билетов заранее; делать было нечего, и он стал разглядывать народ, снующий туда-сюда по зданию аэропорта. Зачем я здесь? думал Петров. И не находил ответа.

            Их сын учился на втором курсе местного технического университета. Его жена, с которой он познакомился на своем заводе-ящике, давно уже работала в торговле. Начинала она с челночного бизнеса; Петров, который и за границей-то ни разу не был, давно перестал понимать что-либо в ее делах. Может, это было и к лучшему: в годы своего делового расцвета его жена снимала квартиру в центре Новосибирска и в сопровождении мужчин с короткими прическами любила посещать казино. Кризис 1998 года ее сильно подкосил, и из хозяйки она превратилась в наемного работника. Теперь она гораздо большее количество вечеров проводила дома в обществе телевизора и рюмки коньяка. Время от времени они выбирались с подругами в бани и косметические кабинеты, но на большее денег уже не хватало. Собственно, Петров и его жена представляли собой пару малознакомых и неинтересных друг для друга людей, что часто происходит с супружескими парами после двадцати лет совместной жизни. Но Петрову даже в голову не приходило поехать на юг без жены.

            Теперь же он сидел в жестком неудобном кресле и рассматривал свою жену вид в профиль. Ему вдруг подумалось, что он очень плохо знает женщину, которая сидит рядом с ним. Что она очень ухожена и выглядит намного моложе своих лет. Он опустил голову, посмотрел на свой живот и опять обозлился. Накатившая волна злобы в этот раз касалась не Москвы, через которую они летели в Симферополь, но его жены и всех женщин вообще. Петров сидел и со злой тоской думал о том, что лозунг у нас все должно быть как у людей придумали чертовы бабы, которые не хотят рожать больше одного ребенка; да и этот ребенок им нужен для комплектности набора из коттеджа, гаража, машины и сотового телефона. Что поскольку они только и мечтают, что о западных стандартах жизни, то они либо заставляют мужиков эмигрировать, либо воровать, поскольку в России честным трудом добыть размер дохода западного среднего класса невозможно. Что в молодости он регулярно ходил в тайгу, они сплавлялись на плотах, занимались горным туризмом и пели хорошие песни в хорошей компании, а теперь он зачем-то едет в Крым за тридевять земель. Теплое Черное море естественным образом ассоциировалось у него с богатыми ворующими бездельниками, которые являются идеалом русских женщин, от которых его в настоящий момент тошнило в новосибирском аэропорту Толмачево. Он опять посмотрел на свою красивую жену, которая невозмутимо читала очередной детектив, и подумал, что ей нужен секс, молодые мужчины и громкая музыка ресторана на теплом морском воздухе. Представив себя в качестве сопровождающего ее в место общественного питания мужского балласта, он скрипнул зубами и согнул шею, удивительным образом напоминая заупрямившегося ишака. Эту картину некому было оценить, но он прервал семейное молчание. О чем мечтаешь? спросил Петров свою жену. Злость, снедавшая его, требовала выхода. Он был готов устроить скандал прямо в аэропорту, отправить жену в Евпаторию одну, а самому податься, куда глаза глядят. Для начала, правда, его глаза глядели домой, и пошел бы он к родному дивану и вентилятору. О море, Петров, о море. Поплавать, освежиться после всей этой жары, а потом в номер с кондиционером, и долго-долго спать, сказала его жена. Он от неожиданности открыл рот, не получив прогнозируемого ответа, поднялся с места, стесняясь человека, о котором только что плохо думал, и направился в буфет выпить пива. Купи мне холодной минералки, сказала жена. Крым стал неизбежен для Петрова, как смерть и налоги для американцев. Злость на какое-то время отступила, сменившись просто тихой тоской в ожидании самолета.

 

            В Евпатории на своих местах находились песчаные пляжи, пустующие санатории и дикие после Сибири цены. Столкнувшись с этим набором во времени и пространстве, Петров не мог удержаться от постоянных арифметических упражнений по переводу цен в гривнах в рубли, доллары и обратно. Вход на пляж был равен стоимости бутылки пива, что, впрочем, не делало чести ни крымским пляжам, ни пиву: количество мусора на пляжах сократилось незначительно, туалеты и души по большей части красноречиво отсутствовали. Пиво же было теплым и часто отдавало кислятиной.

            Тем не менее на пляжах находилось множество людей, стремившихся получить максимальную дозу солнечной радиации. Петров с изумлением наблюдал отдельных особей мужского пола, сворачивавших плавки в некое подобие дамских стрингов и подставлявших солнцу ягодицы. Женщины, загоравшие topless, удивляли его меньше; но то обстоятельство, что многие из них были немолоды, заставляло его задуматься о собственном ханжестве и ретроградстве. Мысли о курортниках-бездельниках возвращались в его голову по вечерам, когда набережная, кафе и рестораны заполнялись невероятным количеством людей: Петрову казалось, что днем на пляжах народу бывает раз в пять десять меньше.

Когда они с женой вышли вечером прогуляться и обнаружили весь этот парад-алле, он был готов снова обозлиться. Но, взглянув на жену, которая разглядывала окружающих с равнодушным высокомерием, Петров решил, что злиться, пожалуй, не стоит. Постепенно, приглядевшись, он заметил, как тщательно курортники считают деньги; прикинув свой бюджет, Петров вдруг понял, что он вполне похож сейчас на обеспеченного иностранца. Он вдруг успокоился. Им были доступны прогулки на яхтах и водных мотоциклах, подводное плавание, экскурсии и массандровские вина, рестораны и такси. Петров к концу первой недели даже увлекся дегустацией различных местных вин и плаванием. Мысли о работе отпустили, и, отплыв с набережной подальше как-то утром, наблюдая с моря стоявшие по соседству православную церковь и мечеть, Петров задумался о вечном.

            Мысли, однако, получались все больше невеселые. Посмотрев на себя из Крыма, Петров заметил, что он все последние годы жил для того, чтобы работать. За работу он получал деньги, которые куда-то незаметно растекались, и уважение своих подчиненных, выражавшееся в том, что его постоянно звали куда-нибудь выпить. И это все?, спросил себя Петров. И был вынужден ответить себе утвердительно. Ему стало грустно, он заскучал и поплыл к берегу.

            Меланхолическое настроение Петрова не проходило. Вечером он, выпивая с соседом по санаторию, завел разговор о том, что теперь стало его идеей фикс. Зачем жить после сорока; а если непонятно, зачем жить после сорока, то ведь непонятно, для чего стараться жить и раньше. Сосед, которому едва ли исполнилось тридцать, и который начал рано лысеть, изложил ему свою философию. Он жил ради впечатлений; одно из главных впечатлений посмотреть мир, другое из главных впечатлений попробовать все; а поскольку мир большой, а вещей, которые можно потрогать, выпить, съесть, понюхать или почувствовать каким-то иным образом, просто бесконечное количество, то и жить нужно и можно бесконечно долго. Сосед Петрова любил Париж, и был там этой весной уже в третий раз; теперь там было все совсем не так, как при Шираке. В последний приезд ему на каждом шагу попадались все негры да арабы, а город стал гораздо грязней, чем раньше. Я не хочу выказывать никаких политических пристрастий, я лишь хочу отметить, как это все совпало с тем, что мэр теперь у них социалист, то есть розовый. И еще вдобавок голубой. Что можно ожидать от такой комбинации? И, помолчав, сосед Петрова заключил: Какой город испортили, жабоеды проклятые.

            Петров прикончил свой стакан вина и пошел в номер. Южная темнота упала на город, как кирпич на голову: на террасе бара было по-прежнему душно; в здании самого санатория было немного прохладней. Жена Петрова лежала на двуспальной кровати почти обнаженная. Она смотрела телевизор, изредка прихлебывая вино: в телевизионных бликах все вместе выглядело очень соблазнительно. Петров принял душ, радуясь тому, что есть вода: эта проблема в Крыму не обходила стороной дорогие санатории, и присоединился к жене. В результате телевизор пришлось быстро выключить.

            Они ласкали друг друга, почти не разговаривая. Юг делал их страстными, но страсть вела лишь к близости тел. Другая близость, к которой они оба неосознанно стремились, так и не могла найти выход. Бывало, что они плакали поочередно, и говорили друг другу, что это просто накопившаяся усталость. Наверное, так оно и было.

 

            Евпатория стала надоедать Петрову. В очередной момент критического восприятия действительности он заметил, что здесь, как и во всех бывших советских курортных городах, местные жители уже перестали смотреть на приезжающих как на бесполезную нагрузку, мешающую им жить в райском месте. Раньше правительство платило им за сам факт жизни, как и другим советским людям. Теперь взгляды местных beach boys, каковыми по духу было большинство крымских аборигенов, стали более прагматичными: приезжающие стали источником дохода, который поступал непосредственно в их карман. Это привело к появлению множества точек общепита и мест развлечений, качество которых практически не различалось. Но работать в своем большинстве городскому населению Крыма по-прежнему категорически не хотелось. Водители частных такси могли стоять под палящим солнцем целыми днями, заламывая цены, отпугивающие клиентов. Фрукты на здешних рынках выглядели и стоили так, как будто их привезли сюда из Новосибирска, поэтому большая часть урожая ежевечерне отправлялась домой к базарным торговцам.

Разбитый асфальт, мусор, собачьи и человечьи испражнения на улицах старого турецкого Гезлева довершали картину исторических достопримечательностей. Кое-где строились особняки, путешественник сосед Петрова объяснял ему, что это строятся крымские татары. В это лето в Судаке, который находился на противоположной стороне Крыма, татары взяли в заложники двух русскоязычных граждан и требовали выкуп в две тысячи долларов. Заложников нашли, бандитов арестовали, но слухов было гораздо больше, чем официальных сообщений. Информированный сосед Петрова объяснял, что крымских татар очень мало, что даже если они со всего мира вернутся на историческую родину, их количество не превысит пяти процентов от общей численности населения, но что они все ходят с оружием при себе, и поэтому местные их боятся. Петрову было все равно. Он поехал на экскурсию за экзотикой в Бахчисарай. Особых впечатлений он не приобрел, зато татары в Бахчисарае действительно были. Никто его, впрочем, не украл, и он вернулся в санаторий, где его жена вела прежний размеренный образ жизни.

            Близился конец второй недели. Меланхолия стала посещать Петрова чаще. Они с женой решили отправиться в Ялту и сделали ошибку, выбрав морской путь передвижения. Катера на подводных крыльях с космическими названиями метеоры, ракеты, кометы, составлявшие некогда гордость отечественного гражданского судостроения, были уже давно проданы местными пароходствами за рубеж. Почему-то там их эксплуатация была рентабельной, а в Украине и России нет. Они сели в речной трамвайчик, называемый в народе чих-пых за соответствующую этой фонетике работу дизеля. Кораблик ужасно качало, а до Ялты они плыли весь день. Многих пассажиров начало тошнить, и в целом вся поездка вышла весьма утомительной. В очередной раз переплатив за гостиницу, семейство Петровых окончательно пришло в себя уже ближе к вечеру, переходившему в сумерки. В концертный зал они уже опоздали, поэтому, поужинав в гостиничном ресторане, они решили пройтись по набережной.

            На набережной, как всегда, было людно. Но ялтинская публика гораздо более серьезно относилась к променаду и показу себя, чем временно проживающие гости города Евпатории. Петров всерьез вознамерился поизучать вечерние туалеты и загорелые физиономии ему начало нравиться это зрелище, напомнившее ему балы из романов Александра Грина. Но его жена заметила светящуюся надпись казино и потащила его туда. Петров, ни разу не бывавший в казино, не сразу понял, где он оказался: разница в нарядах на набережной и в стенах казино была небольшой. Пока он соображал, его жена уже заняла место у рулетки и начала делать ставки.

            Жена Петрова выигрывала. Петров смотрел на нее во все глаза он не помнил ее такой; разве что очень давно, в молодости которую теперь он тоже не помнил. Его жена играла в рулетку совсем не так, как показывали в зарубежных фильмах: она часто пропускала ставки, иногда ставила на цвет, иногда на комбинации номеров, никогда не рискуя большой суммой. Внешне она просто хорошо проводила время, занимаясь игрой как бы между прочим. Петров, которому сравнительно простые правила рулетки представлялись темным лесом, даже не пытался смотреть за игрой он смотрел на молодую незнакомую женщину, которая знала какую-то тайну жизни, неизвестную и непонятную ему. Глаза ее то вспыхивали, то подергивались поволокой. Казалось, она совсем забыла о Петрове.

Через полтора часа игры она по-прежнему продолжала понемногу выигрывать. Зрелище игроков было едва ли не более интересным, чем зрелище самой игры, но Петров постепенно отошел от гипноза новизны, и ему захотелось вернуться в номер гостиницы. Он обратился с этим предложением к жене, но она его не слышала. Петров решил, что отрывать ее от стола бесполезно, и начал не торопясь продвигаться к выходу, приняв вид усталого дедушки. Ему казалось, что на все него смотрят, как на идиота.

Выйдя на набережную, он вздохнул с облегчением. Неожиданно его схватила под руку его жена. А, Петров, хотел удрать, скорее сообщила, чем спросила она. От нее несло радостным возбуждением; Петрову показалось, что запах ее духов усилился в несколько раз. Как же твои супружеские обязанности? продолжила его жена, негромко, но волнующе засмеявшись. Около нее притормозила машина. Машины притормаживали рядом с ней еще несколько раз, пока они шли до гостиницы пешком.

            Ближе к утру Петров все же спросил ее: А ведь ты не в первый раз в таких местах? Брось, Петров: солнце горячее, вода мокрая, у женщин тайны, проговорила она, обвив его руками и прижавшись всем телом. И он почувствовал себя гордым, глупым и старым одновременно.

 

            На следующий день Петров засобирался обратно в Евпаторию. Он видел, что этим доставляет неприятности своей жене, которой хотелось еще погулять в Ялте. Не совсем искренне он предложил ей остаться одной на два-три дня. Жена посмотрела на него, зло улыбнувшись, и спросила: А не пожалеешь? Думаю, что нет, не совсем уверенно ответил Петров. Он оставил ей половину денег и уехал один.

            На этот раз он выбрал сухопутный путь через Симферополь. На автовокзале он с удивлением узнал, что до Симферополя через перевал ходят троллейбусы, но, вспомнив последнюю морскую прогулку, содрогнулся и решил воспользоваться маршрутным такси.

            Болтаясь по железнодорожному вокзалу в Симферополе, он неожиданно наткнулся на своего очень старого знакомого из новосибирского Академгородка. Тот совсем не удивился встрече с Петровым и с ходу пригласил его приехать на раскопки. Раскоп вела целая команда археологов из Москвы и Украины, Новосибирск его приятель представлял один. Раскапываем, а потом, перед отъездом, фотографируем все, и опять закапываем, пояснил он Петрову. А зачем закапываете-то? Так ведь как же, во-первых, растащат, а во вторых, и климат не способствует. В земле-то оно надежнее. Копали они где-то севернее мыса Тарханкут. Петров сказал, что подумает, и, возможно, приедет.

 

            Через два дня его жена все еще не вернулась. Петров с удивлением обнаружил, что его это очень задевает. Дело не в том, говорил он себе, что она не возвращается: она отдыхает так, как ей нравится. Дело в том, что я ее жду, как последний дурак. Разобравшись таким образом со своими чувствами, он собрал небольшой тормозок, одеяло, покрывало и часть необходимых вещей, оставил в номере санатория записку и отправился на Тарханкут.

Часть пути он проделал на автобусах, часть на попутках. По ходу они проехали опустевший лиман Донузлава, где теперь уже не было гидропланов, и машины не останавливали вездесущие военные. Миновали несколько деревень, где почти все жители гнули спину в поле, но в колхозном буфете Петрову удалось купить молодого вина и последние, уже переспевшие сладкие абрикосы.

До археологов он в этот день так и не добрался; собственно, он особо не понимал, зачем он туда едет, и никуда не торопился. Его заворожила красота бескрайней сухой степи, безлюдья, меловых утесов и моря, где прямо из-под ног прыгали крабы, и мидии облепили камни совсем рядом с берегом. Это было так непохоже на Крым, который он до этого видел, что он решил остановиться на один вечер прямо здесь. Он поднялся на площадку подальше от моря, но не стал выбираться на самый верх, в степь: там было ветрено и немного пыльно. Петров заночевал под высоким звездным небом, а поскольку на дворе был уже месяц август, по небу летали звезды. Лежа под санаторным одеялом на прохладной земле и глядя на высокие сверкающие искры, он загадывал различные хорошие желанья, одновременно пытаясь определить, а чего же он действительно хотел бы получить от жизни в ближайший год. Он думал о том, что ему всегда нужна была работа не только для получения денег, но для чего иного, большего. Сын, которого он воспитал, теперь уже старался жить очень самостоятельно; Петров невольно пожалел, что сейчас его нет рядом с ним. Последний раз они выбирались вместе на рыбалку на Обское море уже больше года назад, и сын учил Петрова, как ловить раков, которых в детстве Петрова на Оби не было. Он подумал о жене, о том, что он все-таки не ошибся, когда решил, что нужен был ей скорее в качестве сопровождающего для увеселительных мест. Торчит сейчас, поди, в казино Эти мысли были не совсем справедливы, но в этот раз проверить их справедливость было уже невозможно.

 

            Большее, непременно нужно было что-то большее. Нужны были эти звезды, проникающая в душу красота земли и воды, нужна была любовь, наконец. Петров, сформулировав это, пошел дальше и задал себе вопрос, а любит ли он свою жену. Найдя аргументы против, ради объективности он спросил иначе: а действительно ли он ее не любит; и как тогда назвать то, что было между ними в последние недели. В результате он конечно же окончательно запутался, плюнул про себя, недобрым словом помянув весь женский пол, и сосредоточился на звездном небе.

            Что же это большее? Что же ему нужно еще, кроме денег? Петров зацепился за эту мысль, ему показалось, что здесь находится правильный выход из того состояния черной злобы, в которое он время от времени попадал. Пытаясь оценить свою жизненную ситуацию со стороны, он вдруг понял, что жизнь в России распалась на два неравных течения. В первом, где люди ездили за границу, пользовались компьютерами и сотовыми телефонами, шла торговля сырьем и оружием, и эту жизнь в основном и показывали по его цветному телевизору. Во втором, где проходила большая часть жизни, люди питались урожаем со своих огородов, часто оставались без работы, а устраиваясь на новое место, зарабатывали небольшие деньги. Здесь не нужно было высшее образование и тем более английский язык, здесь редко читали газеты и книги, за исключением иллюстрированных журналов и детективов. Люди из первого мира считали вторых лентяями и невеждами, а вторые считали первых ворами и взяточниками. По всей логике получалось так, что больше половины населения России этой стране не нужны, и если бы люди второго мира просто исчезли, то первые жили бы только лучше. И что он, Петров, все-таки пробился в первый мир, что теперь ему надо держаться своих и вместо пьянок со своими подчиненными почаще выбираться в Крым и Турцию, на охоту и в хорошую баню, и забыть о том, что много людей живут иначе. Что он, Петров, отнюдь не нужен этим последним со своими сотовыми конструкциями и новыми материалами, а нужен как раз другим, абсолютному меньшинству. И надо было вообще-то остаться в Ялте и научиться играть в игры этого треклятого казино, если так хотелось его жене.

            Несмотря на то, что он был уверен в правильности этих мыслей, в Петрове неожиданно поднялась волна омерзения и к себе, и к тем обстоятельствам, которые заставляли делать его эти выводы. Его затрясло от злости. Он сел, налил себе колхозного молодого вина, выпил и огляделся кругом. Далеко в море просверкивали какие-то блики. До каких только глупостей не додумаешься в одиночестве, сформулировал он сам себе основное резюме своих рассуждений. Он лег, натянул одеяло на подбородок и уснул.

 

            Утром Крым опять поразил его своей красотой. Цвета моря, неба и скал были совершенно необыкновенные. Петров искупался, хотел было насобирать мидий, но вспомнил, что ему не в чем и не на чем их готовить. Поэтому пришлось обойтись хлебом, копченой колбасой и остатками абрикосов. Запивая все это вином, Петров задумался о том, что же делать дальше. К археологам ему окончательно расхотелось ехать.

            Солнце подымалось все выше, становилось жарко. Петров отплыл метров сто от берега и улегся на воду, время от времени рассматривая панораму открывающегося обрывистого берега. Иногда он лениво шевелил руками и ногами, напоминая себе большую медузу, под влиянием теплого утреннего бриза дрейфующую к берегу. Ему припомнились его ночные мысли, сейчас они уже не казались такими противными: все это было просто очевидностью, данностью, с которой надо было считаться и не делать глупостей. Подумав еще, Петров решил, что надо требовать увеличения зарплаты и соглашаться на вахтовую работу в филиалах. А потом, раз уж он так нужен головной конторе, так, может, вообще попробовать перебраться в Москву или хотя бы Подмосковье. И надо бы вообще почаще выбираться в отпуск, а то и завести себе любовницу. Это все очень разнообразит жизнь.

            При мысли о любовнице Петров развеселился. Как правило, сейчас он бывал с утра до ночи в цеху пять дней, а в субботу частенько заглядывал туда на полдня. В расписании его жизни не было общения вне работы и семьи, поэтому представить себе нечто длинноногое, легкомысленное и праздничное было примерно тем же самым, что рассказать себе сказку. В этом своем хорошем настроении он добрался до берега, высох, и, одеваясь, обнаружил, что его намечавшийся живот куда-то пропал. Петров сильно похудел, загорел и поздоровел, но заметил это только сейчас.

            Он решил выбираться в Евпаторию, а потом, если там не будет его жены, двигаться дальше в аэропорт Симферополя и в Новосибирск. Ему захотелось потрепаться ни о чем с сыном и выпить самого популярного в Новосибирске омского пива Сибирская корона. Решение о дальнейшей жизни было принято, все было понятно, и он был снова прав.

 

            Когда к вечеру он пришел в номер санатория, его жена там была. Она собиралась пойти ужинать, когда появился веселый и усталый Петров. Глядя на его потную, небритую и запыленную физиономию, она слегка скривила губы и спросила, ждать ли его. Петров, отправившись в душ, сказал, чтобы она шла ужинать одна.

            После душа он упаковал свои вещи, переоделся и пошел в ресторан при санатории. Их столик был занят: его жена сидела в окружении мужчин и ела также, как играла в рулетку: с большими перерывами, рассматривая интерьер и окружающих, как будто она была здесь впервые. Петров сел за свободный столик, указанный знакомым администратором, намереваясь быстрее покончить с ужином и отправиться спать. Но не успел он допилить ножом свой лангет, как к нему подсела девушка, вошедшая в фазу неопределенной молодости, и завела светский разговор о погоде. Думая отвязаться от нее, Петров угостил ее хересом, наивно полагая, что женщинам не может нравиться это вино. Распив бутылку на двоих, Петров получил приглашение искупаться. Ему понравилась эта мысль ужин после вынужденных двух суток диеты показался ему слишком плотным.

            Купание действительно освежило его, но некоторые вещи показались ему слишком стремительными: его новая знакомая все время порывалась целоваться. Раза с третьего до Петрова дошло, чего она хочет, в результате он чуть не нахлебался морской воды.

            Девушка жила в соседнем санатории, он проводил ее, но внутрь входить не стал, договорившись о встрече завтра за обедом; зная, что этой встрече не суждено состояться. Его все еще как-то веселило происходящее, и, несмотря на усталость, Петров пошел к себе в номер почти вприпрыжку. Час, впрочем, был еще ранний: самое начало второго. В танцзале санатория развлекался народ. Петров присел на стоящую рядом лавочку и вытянул ноги. Он не думал ни о чем, слушая глухой рокот поп-музыки и возбужденные вскрики танцевавших.

            Неожиданно, выйдя откуда-то справа, рядом с ним села его жена. Посмотрев на него, она вдруг сказала: Петров, а за тебя, оказывается, надо бороться. Он промолчал. Они посидели еще какое-то время.

            На следующий день она улетела из Симферополя вместе с ним. До конца назначенного срока в три недели они не дотянули всего два дня.

 

            В Новосибирске было уже прохладно. Цех Петрова встал: через три дня после его отъезда стал расти процент брака, к исходу второй недели некондиция составляла уже больше половины выпуска. В этих условиях заместитель Петрова счел за лучшее отправить всех в неоплачиваемый отпуск.

            С возвращением Петрова жизнь началась снова. Он заметил, что рабочие смотрят на него какими-то другими глазами, всячески демонстрируя ему свое уважение и общую старательность. Уровень качества удалось восстановить быстро.

            Через неделю прилетел крымско-московский татарин Георгий. Петров искренне поблагодарил его за свой евпаторийский отдых. Тут же выяснилось, что Петрову увеличили жалованье в два с половиной раза; а его выезды и работа по налаживанию производства в других филиалах будет оплачиваться отдельно, дополнительно и по более высокой ставке. Конечно, Петров согласился.

            Отпуск кончился, и из загаданных желаний сбылось почти все. Наступила ранняя сибирская осень, и Петрову стало казаться, что тяжелая летняя жара и злость были в его жизни уже много лет назад. По воскресеньям все семейство Петровых стало выбираться за город на семейном автомобиле. Бывает, Петров подолгу смотрит на свою жену, пытаясь вспомнить что-то, что, как ему показалось, он почти понял в ней на Юге. Бывает, что, сидя на берегу Оби или гуляя по местным лесам, Петров вдруг ощущает светлую щемящую тоску. Может, он предчувствует неизбежность инфаркта, о которой его нынешний приятель, крымский татарин Георгий, будучи врачом по образованию, сказал его жене этим летом, настаивая на том, что Петрова надо вывозить в отпуск как минимум два раза в год. А может, это последствия перехода Петрова от водки к потреблению крымских вин: водка его бодрила, а вино тяжелит голову и делает Петрова сентиментальным.

 

 

 

август октябрь 2001

"БУТЫЛКА, ЗАКОНЧЕННАЯ ПИТЬЕМ"


[1] Впервые опубликовано Октябрь, №11-2003, http://magazines.russ.ru/october/2003/11/orehov.html