"БУТЫЛКА, ЗАКОНЧЕННАЯ ПИТЬЕМ"

 

СУИЦИДАЛЬНЫЕ  МОТИВЫ[1]

 

    Иван Сергеевич разложил на столе кухонные и перочинные ножи, сапожное шило, наждачную бумагу и точильный брусок. Мысль о самоубийстве через повешение он отверг ввиду неэстетичности (придут соседи, взломают дверь, а он - синий, с высунутым языком), а во-вторых, в его малогабаритной однокомнатной хрущевке грузному, большому Ивану Сергеевичу, достававшему до потолка рукой, привесить петлю можно было только на крюк, державший люстру; однако эта осветительная конструкция и так держалась на соплях и наверняка не выдержала бы веса его тела. Иван Сергеевич мечтательно подумал об огнестрельном оружии, от которого могут получаться такие аккуратные дырочки; вдобавок он всегда любил запах сгоревшего пороха, но вступать в охотничье общество, платить взнос, а потом носиться по городу в поисках ружья и патронов к нему (да и продают-то повсюду одну дробь - это ж надо, дырявить себя, как утку); в общем, разводить всю эту канитель Ивану Сергеевичу не хотелось. Вдобавок не любил он всяких добровольно-обязательных обществ до дрожи и покалывания в кончиках пальцев. И наверняка, купив ружье и патроны к нему, предпочел бы начать с членов правления и председателя, а потом, глядишь, добрался бы и до себя. Иван Сергеевич дармоедов не любил очень сильно (что и являлось одной из причин развития у него суицидальных мотивов, так как себя он тоже причислял к оным), однако ненависть к хорошо устроившимся и получающим большие доходы дармоедам была у него просто какой-то патологической. Однако к террору Иван Сергеевич относился тоже отрицательно и от безвыходности осознавания бесполезности решительной борьбы с экспоненциально плодившимся дармоедством у него начиналась депрессия.

    Иван Сергеевич взялся точить и чистить ножи, продолжая раздумывать над волнующей его темой. Он был довольно тихим и скромным человеком, и все же ему было обидно, что его смерть, скорее всего, останется незамеченной. За это оговорку  "скорее всего"  цеплялось его замученное и запуганное самим собой сознание, как за спасительную соломинку, и выплывала гордая мысль, что по нем будут плакать, а может, даже и .... страдать. Но, однако ... навряд ли. От этого ему становилось жалко себя и хотелось умереть как-нибудь вызывающе, например, сброситься с крыши высотного дома на центральной улице города или повеситься на фасаде какого-нибудь здания, привязав веревку за оконный переплет. Но посмертное презрительное внимание общества к портящему ему настроение и аппетит трупу - его, Ивана Сергеевича, а не чужому какому-нибудь трупу - пугало одинокого человека, точившего ножи. Он смутно понимал, что его неживой материи будет все равно, как и что там подумают и скажут, но самому Ивану Сергеевичу было далеко не все равно.

    Ножи лязгали по большому сиреневому бруску, потом Иван Сергеевич правил их крошечной дорогой алмазной палочкой, которую он всегда брал с собой на сенокосные работы. Иван Сергеевич никогда не отказывался от поездок в колхоз или на овощную базу, более того, простота и видимая полезность дела в обществе, уважающем его за безотказность и трудолюбивую производительность, приносили ему немалое удовлетворение. Сенокос же Иван Сергеевич любил особой любовью единения с близким человеком - запах свежескошенной травы, солнце и физическая усталость приводили его в состояние сладострастной истомы. Двигая алмазной палочкой по лезвию самого большого кухонного ножа, которым он пользовался раз в месяц для разделки купленного на базаре и отсутствовавшего в магазинной продаже дорогого мяса с ограниченным количеством костей, Иван Сергеевич вспоминал сенокосное время и прищуривался то ли от комка в горле, то ли от слишком яркого света 150-ваттной лампочки, которую он недавно ввернул на кухне за неимением в момент случившегося перегорания других. Он часто думал в форме мечтательной предположительности, что хорошо бы уехать в деревню да и завести там ферму, пожить маленько натуральным хозяйством; слюни заполняли его рот, когда он думал о домашнем сыре, свежеиспеченном хлебе, непереросшем нежном зеленом луке и красных помидорах с грядки, созревших на кусту, а не в чемоданах людей русско-кавказско-азиатской национальности, образовавших новую неопределимую этносоциальную общность. Но Иван Сергеевич был городским жителем, и его агрономическо-животноводчес-кий кругозор не простирался дальше рамок садового участка. Поэтому мысли его при попытке конкретизации сельскохозяйственной идиллии приходили в итоге к заключению о бесполезности и даже вредности собственного существования в виде бездарного потребителя пищевых и промышленных продуктов, что опять-таки вовлекало его в круг суицидальных мотивов.

    Иван Сергеевич наточил наконец ножи и стал думать над выражением "вскрыть вены". Первая же ассоциация, которая пришла ему в голову, далеко не улучшила ему настроения - он вспомнил о большой консервной банке сельди иваси, которую он как-то купил, а потом целый месяц пытался докупить пива, ради которого, собственно, и была совершена первоначальная покупка. Банка со вкусной сельдью так теперь и стояла невскрытая, а мысли Ивана Сергеевича сразу же перескочили к знаменитому антиалкогольному указу и образу жизни его составителей. Естественно, что он не знал ни одного имени, отчества и фамилии последних, тем более не мог знать, как эти люди живут и что поделывают, но думал он о них с нехарактерной для него злостью и агрессией. Ему почему-то казалось, что составители указа сами только и занимаются тем, что пьют смирновскую водку, закусывая ее черной икрой, или потребляют армянский коньяк, неторопко рассуждая о дальнейшем усовершенствовании структуры потребления пищевых продуктов рядовыми жителями страны, или потягивают чешское темное пиво из высоких запотевших бокалов, вытянув расслабленные ноги и оценивая стати разносящих им благословенный напиток женщин. Иван Сергеевич не знал ничего о жизни кругов представителей власти трудового народа, а тем более - о тех скромных жрецах, которые подготавливают им всяческие бумажки. Фантазия его базировалась на смеси кадров дешевых американских фильмов и отрывков хроники званых обедов в честь иностранных гостей, увиденных им в программе "Время". Но это незнание позволяло ему конструировать натюрморты, достойные стен Эрмитажа, и в груди его начинало колыхаться черное пламя зависти. Он завидовал всем - большим дармоедам за то, что они могут есть много и вкусно, могут видеть чужие страны, могут общаться с художниками, певцами, артистами, вообще - быть среди талантливых людей, которых Иван Сергеевич совершенно искренне считал гениями и мечтал о встрече с ними. Он завидовал базарным торговцам, составляющим причудливый рыночный интернационал, их доходам и причастности к разным материальным предметам, проходящим через их руки. Он завидовал создателям этих предметов, независимости рабочих, их грубой простоте нравов, где продолжали цениться физическая сила и хитрая, непонятная рабам умственного труда честность, которая позволяла ее обладателю обводить вокруг пальца начальство после того, как это последнее давно уже обвело его вокруг всего своего туловища. Он завидовал им так, как может разве что покойник завидовать живым.

    Иван Сергеевич постоял, положил ножи в ящик кухонного стола и отправился в комнату, держа в руке шило. Он почему-то подумал, что обидно портить жизнь хорошим, наточенным ножам, - кто же возьмет их себе, если будет знать, что одним из этих ножей совершено самоубийство? Он пришел в комнату, достал пачку лезвий для бритья и долго сравнивал их с шилом. Шило привлекало его своей гигиеничностью - оно тоже могло оставить небольшую дырочку и почти без крови, что очень существенно для будущих жильцов его квартиры. Но ему было страшно с разгону тыкать себя шилом, он попробовал несильно несколько раз - шило кололось и было больно. Поэтому он все-таки выбрал лезвия.

    Иван Сергеевич где-то читал, что очень хорошо в плане отсутствия болезненных ощущений вскрыть себе вены в теплой ванне, и этот вид смерти он всегда оставлял про запас. Она была какой-то теплой, уютной, даже философской, и Иван Сергеевич пришел, положил лезвия на край ванны и открыл краны горячей и холодной воды. Голова его уже давно отяжелела, его слегка мутило от картин, услужливо подсовываемых ему сознанием, но он знал последовательность этих ощущений, поскольку не раз уже проходил этот путь, останавливаясь у последней точки. Иван Сергеевич всегда затормаживал на каком-нибудь атрибуте, которого не хватало - например, на книжке у него лежал еще не потраченный остаток зарплаты, который оставлять было жалко. Или какая-нибудь из его знакомых женщин в поисках тепла отогревалась в объятиях его безвольного существования, но, не в силах преодолеть его отвращения к браку, прерывала с ним близкие отношения.

    Сегодня никаких оправдательных аргументов себе Иван Сергеевич не видел. Конечно, их всегда можно найти, но, видимо, на этот раз у него было плохое настроение.

    Голова разболелась нестерпимо. Иван Сергеевич не выдержал и пошел опять на кухню, к аптечке. Из всех лекарств у него были только капли в нос от простуды и огромное количество анальгина, едва ли не единственного лекарства, которое можно было приобрести в аптеке без особых проблем. Иван Сергеевич увидел таблетки анальгина, и ему пришла в голову очень простая мысль. Он проглотил тридцать таблеток, по три штуки за раз, и пошел в ванную.

    Вода уже налилась. Иван Сергеевич стал снимать рубашку и вдруг подумал о том, что нехорошо ведь получится, когда его найдут голым. Он в-общем-то не стеснялся наготы и своего тела, но почему-то ему стало неприятно, как-то стыдно, как бывает всегда, когда человек сталкивается с голым натурализмом, выставленным без смысла и красоты для всеобщего обозрения. И он лег в ванну в брюках и рубашке, сняв только носки.

    Он развернул лезвие и стал примериваться, с какой руки лучше начать, с левой или правой. Ранее этим и кончалось - это была последняя черта - однажды он так все же порезал руку, но потом забинтовал ее, предварительно остановив кровь и говорил потом на работе, что неудачно упал на стекло. На это же раз анальгин делал свое дело - галлюцинации еще не начались, но страх смерти и боли куда-то ушел, запутавшись в сплетениях клеток нервной системы еще живого организма.

    Иван Сергеевич порезал себе руки и, опустив их в воду, смотрел, как она окрашивается в розовый цвет. Он пытался думать, надеясь, что хоть в эти минуты откроется ему тайна его жизни - зачем он существовал на этой земле, для чего он был предназначен. Ведь он всегда любил людей, старался никогда не досаждать окружающим, а если мог, то как-то и помочь переносить тяготы денежных или моральных обстоятельств. Но сам он почему-то не был никому нужен, может как раз потому, что Иван Сергеевич считал сам себя человеком посредственного таланта, бедами которого недостойно обременять ни друзей, ни женщин, ни государство вообще. Он старательно делал свою работу и считал себя маленьким, зря живущим бездельником, поскольку никогда не получал за свою работу что-нибудь еще, кроме положенных премий и зарплаты. С его долготерпением и склонностью к мазохизму уже давно можно было стать героем, но он этого не знал, а другие ... нельзя сказать, чтобы уж совсем не знали, скорее, им было не до того. У каждого - свои проблемы, выскочить за рамки своей личности удается только вождям, влекущих маленьких людей за собой, но Иван Сергеевич боялся их и не доверял высоким призывам.

    Вода, разбавляемая кровью, становилась все красней, глаза Ивана Сергеевича закрылись - ему не удалось вырваться из привычного хода умозаключений, обосновывающего ненужность его пребывания в этом мире, и стали мелькать, заслоняя собой остальное, простые мысли - а не забыл ли он выключить на кухне свет, и оставил ли открытой входную дверь, чтобы ее не пришлось взламывать, да все ли прибрал в комнате, нет ли где какого беспорядка. Все это продолжалось непонятно сколько времени, и вдруг стало больно, Иван Сергеевич пришел в себя и вспомнил, что он умирает. Ему стало страшно, от анальгина жгло внутренности и голову, и он первым делом хотел освободить желудок от еще нерастворившегося лекарства-яда. Но было поздно, он потерял слишком много крови и не мог пошевелиться. "Ох, ну и дурак же я," - подумал Иван Сергеевич. Приступ боли схлынул, и тогда он успел подумать в последний раз еще: "Но ведь и остальные не умнее, раз уж жизнь такова, как она есть", и погрузился в последнее забытье.

    Иван Сергеевич не знал, что примерно то же самое думал Сократ, медленно умирая от цикуты. Но если бы и знал, то навряд ли бы это что-то изменило. Вот если бы он жил сейчас, да когда бы была хоть малейшая возможность, Иван Сергеевич попытался бы сделать все, чтобы ему помочь. А так - так, если бы он узнал об этом, трудно представить, какое впечатление на Ивана Сергеевича это произвело. Скорее всего, ему было бы все равно. И ведь право же, нам гораздо интереснее, что бы сказал Сократ поучительного по поводу смерти Ивана Сергеевича, нежели все жалкое существование последнего. Не правда ли?

 

октябрь 1988

"БУТЫЛКА, ЗАКОНЧЕННАЯ ПИТЬЕМ"

 


[1] Впервые опубликовано День и Ночь, №5-6, 2001 www.krasdin.ru/2001-5-6/list.htm