Home

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие

Карл И Тереза. Петербург

Антонина Карловна
Веселухины и Одинцовы

Михаил Михайлович
Михаил и Антонина
Детство Тони
В гимназии
Владимир Веселухин
1914 год
Умер Михаил Михайлович
1916 год
В Иркутск
Строчки из пропавшей тетради
Михаил Бенуа
Отдельные отрывки
Маркин-Вяльцев
Иван Иванович Мартышин
Шурик, Нинель, Елена
За слово – 9 лет жизни
Колыма
Страшные годы войны. 1944(?)–1945
1947 год и следующие
Отец – мой муж (1901–1959)
Январь 1959
Приложения


 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Старую, очень потрепанную тетрадь в бурой клеенчатой обложке я обнаружила в вещах моей матери спустя несколько лет после ее смерти.

Не знаю почему, но я долго не решалась открыть эту тетрадь. Может быть потому, что она никогда не говорила мне о том, что пишет историю своей семьи. Я не раз пыталась писать свою «Родословную», есть три варианта рукописей, не доведенных до конца. Но, получив доступ к компьютеру и начав печатать свой текст летом 2009 г., я преодолела, наконец, какую-то внутреннюю психологическую преграду и стала читать записи, деланные, судя по почерку, в очень разное время.

До страницы 84 почерк достаточно уверенный, текст связный, местами даже красивый (описания природы, развлечений в семье ее деда и др.). Затем следует несколько отрывков из жизни ее с моим отцом. Это отдельные фрагменты. Для меня они интересны тем, что здесь есть неизвестные мне детали взаимоотношений моих родителей, выпукло выписана фигура И. И. Мартышина, фамилия которого не раз мелькала в разговорах моей матери и, как мне кажется, не случайно. Совершенно по-новому я взглянула на историю военного прошлого моего отца, прочитав фрагмент «Маркин-Вяльцев». Этот фрагмент для нее был прежде всего историей бывшего матроса, для меня он стал «расшифровкой» часто звучавшей в семье фразы: «В Забайкалье в 18 лет отец командовал конным полком».

 Дальше она рассказывает о семье своего старшего брата. Это «побочная линия», поэтому данную часть текста я не стала перепечатывать целиком: текст и так достаточно большой. Тетрадь цела, и если кого-то она заинтересует, она будет в его распоряжении.

В конце вшиты две школьные тетради. Первая о наших животных, где появляется немало домыслов и просто вымыслов («Чанита»). Здесь почерк гораздо неустойчивей. Вторая тетрадь об отношении к религии написана вообще маразматическим и почерком, и стилем.

Перечитывая и перепечатывая материны записи, я много раз задавалась вопросом, кому они предназначались. Несколько раз я натыкалась на фразы, свидетельствующие о том, что эти записки не предназначены мне («эту фотографию сделала наша дочь Лена», «наша дочь Е. Н.» и т. п.). Для кого она писала? Я так и не нашла ответа на этот вопрос.

Я позволила себе сделать некоторые перестановки в исходном тексте. Так, рассказы о Паше, прислуге Веселухиных, и Полинтиче (вставные эпизоды) передвинула туда, где о них говорилось в связи с событиями в семье ее родителей; датировку с первых страниц вынесла в конец (см. приложения), как и текст «Шмидты», поскольку это не более чем хорошие знакомые, а кроме того этот  текст перекликается с одним из эпизодов моей жизни.

 Чтобы помочь читающему, я решила привести также фотографии из альбома моего деда, касающиеся дореволюционных событий, и последнюю фотографию моего отца, поскольку она обсуждается в тексте.

 Е. Н. Алешко


ЗАПИСКИ СТАРОГО ЧЕЛОВЕКА

К началу

КАРЛ И ТЕРЕЗА. ПЕТЕРБУРГ

 1853 г. Маленькая, очень миловидная с кудрями вокруг личика девочка лет 18, а рядом высокий, массивный человек лет за тридцать в черном костюме. Церковь Петра и Павла, пастор, звуки органа, небольшая группа родных и знакомых.

  Тереза стала женой золотых дел мастера и мачехой двух девочек – Сони и Мари. Тереза – хорошая белошвейка и портниха. Она шьет на актрис немецкого Михайловского театра.

  Свадьбу справили скромно, гости разошлись, и началась новая семья.

  Карл Иванович – большой мастер. Его изделия тонки и изящны. Зарабатывает он хорошо, но дома с деньгами плохо. Выпивка каждый день, без этого К. И. не работник: он сердится по пустякам, кричит на детей, недовольно смотрит на жену. Руки у него дрожат. Водка его успокаивает, он садится за верстак.

  Тереза не ропщет. Она чинит и штопает, старается получше накормить семью, угодить мужу. Больше 5 лет назад К. И. овдовел. Первая его жена умерла от чахотки. До последних своих дней она заботилась о семье. Рано научила девочек помогать по хозяйству. После ее смерти К. И. с помощью детей делал все домашние дела сам. Иногда заходили сердобольные соседки, кое в чем помогали, но жениться второй раз он боялся, жалел сирот. Было тоскливо, одиноко, пусто, и вот за эти-то годы появилась в доме бутылочка. Сначала кое-когда, а дальше – больше. Втянулся человек. Вино стало потребностью.

 Терезу К. И. знал давно. Почти с детства видел ее по праздникам в церкви. День ото дня девочка хорошела, становилась взрослой. Однажды они поговорили. Тереза сразу не только внешне, но и в разговоре понравилась К. И. Девочки (дочери К. И.) подошли к ним. Все вместе пошли из церкви, мило и весело разговаривая. Как солнышко блеснула Тереза на осиротевшую семью.

Дело быстро пошло к сватовству. Пара получилась хорошая: молодая, беленькая Тереза и большой, черный с пышными усами К. И. И сошлись они сами по любви. Началось супружество, которое считают счастливым: оба работящие, дети послушные, не балованные.

И правда, пошла жизнь, которую считают счастливой: работа с утра до ночи, достаток, доброе слово между собой. Чего же еще больше нужно?

С утра К. И. уходил в свою «мастерскую». Это была маленькая комнатка с окном и дверью на улицу. Над дверью вывеска: «Карл Сеттер – золотых дел мастер и часовщик». У двери колокольчик, который извещает о приходе заказчика. У окна большой стол, он же верстак, на котором работает мастер. В темные дни на столе горит 10-тилинейная керосиновая лампа.

А женщины трудятся в комнате. Квартира дешевая, полуподвальная: три маленьких комнатки и кухня.

День начинается рано, часов в 6 встает Тереза Петровна, на «карасинке» готовит завтрак и, конечно, кофе. В семь часов вставали все, принимались за работу, девочки убирали посуду, мыли пол, а Тереза Петровна торопилась сесть за шитье. Освободившись, девочки подсаживались к мачехе и тоже брались за иголки. Т. П. знала массу разных сказок и историй и рассказывала не утомительно и захватывающе интересно. Под ее говорок быстро мелькали иголки. Швейных машин еще не было. Шились сложные, нарядные туалеты из дорогих материй. Работа ответственная и нелегкая. Никто не станет шить у портнихи, которая не старается угодить.

Мари 8 лет. Она тихая, ласковая, болезненная. Соне 10 лет. Она высокая, цветущая брюнетка с роскошными косами до колен. Она похожа на отца. Очень живая, решительная, активная. Мачеха ей кажется простоватой, но Т. П. добрая и терпеливая. Она всегда ласкова с девочками, и Соня слушается ее, хотя потихоньку не прочь вырваться на волю, что-нибудь напроказничать. На нее уже заглядываются мальчишки. Но все это урывками. Не дай бог, дойдет до отца – живо оттаскает за косы.

Изредка вечером Т. П. велит девочкам приодеться, сама оденет что получше, и пойдут они в дом лавочника. Там под шарманку устраивают танцы для подростков. А шарманку надо кому-то крутить. За это берется Т. П., а девочки танцуют под хрипловатые звуки вальсов, полек, галопов на глазах у собравшихся матерей, которые рукодельничают: кто вяжет, кто что-нибудь шьет.

Мари не всегда ходит танцевать. Она много кашляет и часто к вечеру настолько слабеет, что ложится в постель и дремлет. Отец садится поближе к больной девочке, посасывает свою трубочку и временами что-то бормочет себе под нос: не то поет, не то говорит. Частенько он достает из верстака железную коробочку. В ней изюм. Возьмет горсточку и отнесет дочери. Он знает, что дни девочки сочтены: нет спасенья от чахотки. Жалко маленькую, а чем поможешь? На все воля божья.

Часов в 10 приходят Соня и жена, и в квартире воцаряется тишина. А утром опять работа, работа, работа.

Часто Т. П. приходится идти к заказчицам. Она укладывает платье в огромную картонку и топает через весь Петербург пешком к молодым, красивым женщинам, которые живут, по ее понятиям, сказочной жизнью: лошади, богатая квартира, горничная, масса вещей, дорогое белье, кольца, браслеты. Т. П. ползает на коленях с булавками во рту, подкалывает, подгоняет. Красавица вертится перед зеркалом, капризничает, заставляет переделывать. Надо терпеливо делать, как велят. За это деньги платят.

Потом обратный путь домой через весь Петербург пешком до Васильевского острова из аристократических улиц: Невского проспекта, Миллионной улицы или Каменноостровского проспекта опять с картонками и опять пешком. Если деньги получены, можно купить Карлу водочки, а девочкам – булочки. Можно бы ехать на конке, но это – 3 коп. Жаль! И тащится многие городские версты по улицам портниха, часто в дождь и в непогоду в плохоньком пальтишке, в прюнелевых ботинках, мокрых-премокрых. А заведется лишняя копейка, надо детям что-нибудь купить, особенно Соне. Она ведь большая, стыдно быть оборванной.

И вспоминает Т. П. свое детство и юность. Умерла мать. Отец женился, пошли свои дети. Девочку рано конфирмировали – лет четырнадцати. А с 12 лет она училась шить у тетки, сестры матери. Лет с 15 ей уже поручалась ответственная работа. Тетка кормила и одевала ее, но воли не давала. Кое-когда они ходили по контрамаркам в Михайловский театр, где выступали их заказчицы-актрисы. На Терезу уже засматривались молодые люди – она была привлекательна и мила. Но тетка строго следила, чтобы какой-нибудь повеса не вскружил ей голову.

И вот замужество, и работа, работа, работа.

Изредка выпадает, как светлое пятнышко, тихий и радостный вечерок. Карл Иванович в духе, добрый, шутит, рассказывает разные истории, вспоминает своего брата Франца, который бог его знает, как ухитряется ездить по всему свету. Поработает малость, глядишь, а он – то в Америке, то шлет письмо из Австралии. Все повеселеют, варят кофе, Соня бежит в лавочку за патокой и булочкой.

Мари чаще всего в постели. Она редко поднимается, тяжело кашляет. Т. П. варит для нее какие-то горькие травы, бережет для нее кусочек повкуснее. Девочка обнимает свою вторую мать. Т. П. гладит ее влажный лобик и волосы, и та затихает и дремлет под доброй рукой. Мари таяла на глазах, шла горлом кровь, и все знали, что конец близок. А когда этот конец наступил, все были потрясены и горько оплакивали Мари. Все как-то сблизились после этой смерти. Но К. И. выпивать стал еще больше.

И идут, идут дни в труде, в заботах, и время залечивает горе. Старое старится, молодое растет. В памяти вереницы дней, похожих один на другой. Подошла конфирмация Сони. Вся в белом, с миртом на голове, красивая, живая, она, как и другие девушки и юноши, в церкви, сияющей огнями. В руках белые лилии. Идет торжественная служба, играет орган, церковь полна празднично настроенными людьми.

Вечером праздник переносится в дом. Приходят гости, танцуют, дарят первопричастнице подарки.

1856 год. Весной у Т. П. родился сын, и назвали его по отцу Карлом. Мальчик был слабенький, часто хворал. Т. П. отказалась от большей части своих заказчиц, похварывала сама. У нее болели простуженные много раз руки и ноги. Карл Иванович стал меньше пить, заботился о жене и сынишке, старался порадовать как мог и жену, и Соню. Соня стала совсем взрослой (ей 13 лет). Она летала по квартирке, успевала все сделать, была всегда весела и радостна.

Когда появился молодой человек, который ей понравился, сватовство было принято. Соня, полная жизни и сил, рвалась на волю, чтобы самой творить свою судьбу, вить свое гнездо. Словом, Соня вышла замуж и уехала от родителей.

1858 год. Родилась девочка. Назвали ее Марией.

У отца в верстаке не переводится изюм в коробке. У Карлуши тоже коробочка поменьше. Он частенько наведывается к работающему отцу.

– «Папа, изюм!» – и шагает в свой уголок к игрушкам.

Росла и маленькая Маня. Девочка здоровенькая, веселая и приветливая. Она была похожа и на мать, и на покойную Мари. У нее было множество имен, а мать чаще всего звала ее Мышкой.

Однажды на лестнице Т. П. подобрала пестрого щенка и принесла его домой детишкам. Из щенка выросла славная небольшая собачка, и назвали ее Тольхен. Настоящая дворняжка, но он исправно лаял на чужих, играл с детишками, был опрятен и по-своему, по-собачьи вежлив. Он знал свое место, громко извещал, когда кто-нибудь чужой подходил к двери, и еще громче выражал радость, когда в дверь входили свои. Этот друг семьи стал виновником огромной семейной драмы.

После рождения Манечки сначала все шло хорошо. Но как-то Карл Иванович встретил одного из своих бывших собутыльников. Зашли выпить. Домой вернулся навеселе. Утром выпил еще. Вечером еще. И запил на целую неделю. Работать бросил, на семью поглядывал хмуро и недобро, искал причин для ссоры. Все притихли. Запой кончился, когда были пропиты все деньги и заложен костюм.

Мрачный, осунувшийся сел мастер за свой верстак, а Т. П. хлопотала, чтобы взять в лавочке в долг, накормить детей и мужа. Принесла и опохмелиться. К. И. стал работать особенно старательно. Казалось, он хотел наверстать упущенное и загладить случившееся. Опять к нему подходил Карлуша со своей коробочкой: «Папа, изюм!»…

Все вошло в свою колею. А месяца через три опять запой. Опять тяжелое недовольство, злоба и желание поругаться. И с этим примирилась Тереза Петровна. Берегла и отстраняла детей в эти недобрые дни, брала в долг продукты, кормила семью и жалела мужа. И только один раз не выдержала и стала ругать мужа. Сначала он удивился, как это такая тихая, кроткая и покорная, она осмелилась. Потом его охватила слепая, неудержимая ярость. Он выставил за дверь жену, а за ней и ребятишек. Тольхен тоже оказался за дверью. Так трое людей и собака выброшены из квартиры на лестницу, и дверь захлопнулась. Тереза Петровна прислушивалась, что дома. Она осторожно заглянула. Карл спал. На цыпочках, крадучись внесла мать спящих ребятишек, уложила их и сама прилегла на полу.

Утром, протрезвившись, Карл Иванович молил простить его и не знал, как загладить свою вину. Торопливо хватался за работу. Но! До нового запоя.

Как выпьет, так обязательно выгонит семью за дверь. Нужно было обязательно забрать собаку, иначе она поднимет шум, когда станут возвращаться, разбудит Карла Ивановича, и он опять выгонит всех. Собаку теперь подхватывал Карлуша, мать – Манечку.

  Однажды начало запоя совпало с болезнью детей. Карлуше было 9 лет, Манечке – 7. Они оба внезапно слегли. Отца не было дома. Мать бросилась за доктором, но не застала его дома. Побежала обратно домой и ахнула: дети сидели на ступеньках около двери на холодной лестнице, прижавшись друг к другу. Оказывается, отец пришел пьяный, дети испугались и выбрались за дверь. Был сырой холодный вечер октября. Тереза Петровна сунулась домой. К. И., страшно пьяный, пошел ей навстречу с чем-то тяжелым в руке. Выскочила бедняга обратно, подсела к детям. Вот ведь беда! Холодно. Дети почти раздеты. Что делать? Сняла с себя пальто, закутала маленьких. Часа два выжидала: может, отец уснет. И только приоткрыла дверь, как Тольхен от радости запрыгал, залаял. Вскочил с кровати К. И. и кинулся к двери. Он вытолкнул жену и запер дверь на ключ. Теперь домой не попадешь. Будь он неладен, этот Тольхен! Так до утра и маялась мать с больными ребятишками у дверей.

К соседям стучать не посмела: скарлатина прилипчива.

Утром К. И. опомнился, открыл дверь, понял, что дети совсем больны. На руках внес их (в дом). Бегом помчался за доктором. Но было поздно. Дети были сильно простужены и кроме того появилась красная сплошная сыпь. Скарлатина. Доктор покачал головой и обещал зайти вечером. Через пару дней один за другим умерли Карлуша и Манечка-Мышка. Это было в 1865 году.

Бабушка Тереза не раз вспоминала своих умерших детей, вспоминала она и мужа, который после этого несчастья перестал быть пьяницей. В те времена не лечили алкоголиков. Он сам считал себя виновником гибели детей и сумел отказаться от выпивки. К. И. за одни сутки поседел.

В жизни Сеттеров это была самая трудная и страшная пора. Карл Иванович не смел прикоснуться к жене, не смел говорить с ней. Все валилось из рук. В квартире стало грязно, пусто и холодно. Росли долги, не было продуктов, лавочник не давал в долг. Тереза Петровна дом совсем забросила. Она с утра уходила на кладбище и сидела около могилок своих детей. Карл Иванович шел за ней издалека, но не смел приблизиться. Кто-нибудь из соседок приходил на кладбище и уводил Т. П. домой. Она ложилась в детскую кровать Карлуши и лежала, не шевелясь.

Соседка говорила с К. И., и Т. П. услышала, как он сказал: «Это я убил своих детей». Но Т. П. плохо понимала, что и о чем говорят. Полежав немного, она опять уходила на кладбище. Она помнит, как к ней подходил Тольхен и тоже лежал около могил. А потом Тольхен исчез.

Вся улица знала о горькой судьбе семьи. Люди судили вкривь и вкось, и жалели, и осуждали. Но никто ничем не помог и не вмешался. В других семьях было не лучше. Сеттер – хоть мастер, и у него золотые руки. А выпивали все. И жены все терпят, не одна Тереза.

Вот в эту-то пору и появился Франц Иванович. Он был такой же высокий, как Карл, такой же кареглазый, но черты Карла были строги, а Франц всегда улыбался и как будто мечтал о чем-то. Карл был скуп на слова, Франц любил и умел поговорить и выпить с хорошим человеком, и рассказать о своей пестрой, беспорядочной жизни. Франц по натуре был путешественник-бродяга. Его всегда тянуло в новое место. Работу он находил всякую, какая подворачивалась: был чернорабочим, матросом, грузчиком. Ухитрялся и кормиться, и гульнуть, и купить какой-нибудь подарок детям Карла. Братья любили друг друга, хотя виделись редко. У Франца везде и повсюду были друзья и подруги, с которыми он легко сходился и так же легко расставался. Пожив на одном месте несколько месяцев, он начинал скучать, его тянуло в путь-дорогу. И все равно, как: пешком ли, на лошади, на корабле – безразлично. Начиналось новое путешествие. Иногда он вспоминал о брате, посылал о себе весточку или что-нибудь племянникам. А изредка он появлялся ненадолго и сам. Тереза тоже любила Франца, беспутного деверя. Никогда Франц не был людям обузой. Он охотно помогал по мелочам направо и налево, и о нем оставалась добрая память.

Появившись в этот раз у брата с подарками племянникам, он моментально понял, что здесь непоправимая катастрофа и быстро спрятал игрушки. Он понял, что творится, и как-то незаметно вошел в курс дела. Он мыл пол, бегал за покупками, что-то готовил, ходил неотступно за Терезой, что-то ей тихонько говорил. Кормил ее чуть не с ложки, совал ей горячий кофе, немного вина. И вскоре все трое стали аккуратно садиться за стол и даже разговаривать. Франц нашел три рюмки, заставлял выпить Терезу. Но рюмка К. И. оставалась нетронутой.

У Франца были небольшие деньги, и он заплатил долги в лавку и за квартиру, и, наконец, помирил Карла и Терезу.

С месяц он пожил у брата. К. И. уже давно стал хорошо работать. И вдруг Франц почувствовал, что ему ужасно скучно. Точно трубный звук возвестил ему: «Время! Пора, пора в путь!» И исчез.

Тереза Петровна, хоть и плакала о детях, но тоже взялась за работу. Опять иголки, картонки и… заработок.

Приходила Соня. То одна, то с мужем. Жилось ей хорошо, ждали ребенка. Как-то на дворе она встретила маленькую собачку, и еле-еле узнала Тольхена. Он был очень худой и страшно грязный. В тяжелые дни никто о нем не заботился и не кормил его. Тольхен кое-что подбирал на дворе. Соня позвала его. Он обрадовался и охотно пошел за ней. Так Тольхен стал жить у Сони и дожил лет до 10.

Дела у Сеттеров поправились, они сняли квартиру получше, купили кое-какие вещи. К. И. по вечерам на досуге пристрастился к чтению. Книги давали почитать люди, а дома была одна единственная книга – Библия. Но ее никто не читал. В церковь ходили аккуратно, но с собой нужен был только молитвенник, по которому пели.

Лютеранская церковь была лишена пышности православия и театральности католицизма. Это была скромная церковь кустарей и ремесленников.

Вокруг пасторов не возникали скабрезные анекдоты, как на ксендзов и русских попов. При церкви была школа. Парадно одетые сидели в праздники и в воскресенья на своих местах прихожане, скучали, пели по молитвеннику, поглядывали на знакомых, делали пожертвования. После службы заходили друг к другу в гости. На чистой парадной скатерти появлялось домашнее печенье и кофе. В доме ослепительная чистота, масса рукоделий. Даже во время дружеских встреч женщины извлекали из ридикюля или кармана чаще всего вязанье, и занятые руки нисколько не мешали приятным разговорам.

Портные, сапожники, булочники, ювелиры были в Петербурге большей частью так называемые немцы, жившие в России со времен не то Алексея Михайловича, не то Петра I. Все они были русскими подданными. Среди «немцев» были немцы, шведы, датчане, латыши, эстонцы. Всех их объединяла лютеранская церковь. Родину свою они никогда не видели, их родиной был Петербург, но они сохраняли свои национальные черты в быту. Ни на одном языке петербургские немцы не говорили правильно.

Сеттеры тоже были «немцы». Предки Т. П. были шведы, К. И. – датчане (сколько я помню, бабушка моя – Антонина Карловна – говорила наоборот: «швед и датчанка», а детская память достаточно цепкая и вряд ли я путаю). Дома говорили или по-немецки, или по-русски.

К. И. пользовался большим уважением у знакомых: с ним советовались, доверяли ему секреты, ценили его за вежливость с людьми, за сдержанность и осторожность в суждениях о людях. Врагов у Сеттеров не было, но не было и близких друзей. А знакомых было множество. Знакомства тянулись из поколения в поколение.

В 1869 году Т. П. сказала мужу, что опять будет матерью. Заранее возобновили знакомство с мадам Шлёкман. Она была пожилая, но очень проворная. Всю жизнь работала акушеркой. Огромное количество детей пришло в мир через ее руки. Она принимала роды и у богатых людей, и у бедняков. Не гналась за большим гонораром, а случалось, что даже сама оставляла деньги тем своим пациентам, где уже очень одолевала бедность.

Шлёкман давно знала Сеттеров, и рада была зайти к ним выпить чашечку кофе. Многое рассказывала она из своей практики, не называя имен.

Наиболее удивительный и странный случай – это были роды в Ал. (Александро)- Невской лавре, в мужском монастыре.

Вечером за ней приехал в закрытой карете молодой господин. По дороге он предупредил, что работа предстоит секретная. Все, что она увидит, нужно сохранить в тайне.

В конце пути карета миновала арку и остановилась у подъезда в каком-то закрытом со всех сторон дворе. Шлёкман ввели в подъезд и по плохо освещенному коридору проводили в комнату роженицы. Первое впечатление было, что это нечто вроде гостиницы. Коридор и по обе стороны закрытые двери.

В комнате роженицы стоял у двери монах. Лишь только акушерка вошла, монах сказал, что разговаривать с роженицей запрещено. Акушерка принялась за свои дела. Через несколько часов родился ребенок. Монах неотступно следил, чтобы женщины не могли переговорить. Когда Шлёкман окончила всю работу и с матерью, и с младенцем, ей щедро заплатили и опять в закрытой карете увезли домой. Кто была мать ребенка? Почему он родился в монастыре? А это был монастырь, как по проделанному пути догадалась акушерка, да кроме того, присутствие монаха подтверждало догадку. Кто отец ребенка? Все это так никогда и не открылось.

Это событие было в 30-х гг. (XIX в.), а рассказывала Шлёкман об этом лет 40 спустя.

В 1870 году Тереза Петровна подарила мужу дочку. Ее назвали Антонина – Мария – Наталия. Гражданское имя Антонина.

Девочку очень любили, баловали, радовались ее детским проказам, дарили ей массу игрушек. Годикам к двум Тоня хорошо говорила наполовину по-русски, наполовину по-немецки. Она отлично знала дорогу к отцовскому верстаку, и опять звучало: «Папа, изюм» (моя бабушка говорила «рюзюм»).

В это время как-то утром кто-то позвонил. Открыв дверь, Т. П. увидела оборванца. Первое впечатление было, что это нищий, но вдруг что-то очень знакомое мелькнуло в лице человека.

Боже мой! Ведь это Франц.

– Входи, входи, Франц!

– Здравствуй, Тереза!

Вышел К. И. Братья обнялись, все засуетились. Франц помылся, одел чистую одежду брата, и тут только стало видно, что от прежнего Франца ничего не осталось. Он был худой, как скелет, лицо землистого цвета, глаза мутные, руки беспокойно и бестолково суетятся. А в лице что-то жалкое и беспомощное.

Трудными были у Франца последние годы: болел, потерял силы, не мог работать, страшно нуждался. Надо было добираться домой, в Петербург. Единственная родная душа на свете – брат Карл. Не хотел просить денег у брата, надеялся сам как-нибудь выбраться. Брал любую работу, но платили гроши. Стал пропивать каждую заработанную копейку и спился окончательно. Кое-как где ехал, где шел, точнее, плелся полуголодный и больной. Конец путешествиям. Умереть дома, на родной земле!

Так без утайки и прикрас поведал Франц, что с ним случилось.

Решили, что Франц останется жить у Сеттеров. Подлечится, окрепнет, тогда можно будет решить, что ему дальше делать.

Пошли беспокойные дни. Франц почти ничего не ел, но каждый день должен был получать водку. Он не мог спать, чего-то пугался, мерещились черти. Это была явно белая горячка.

В одну из ночей Т. П. внезапно проснулась от какого-то звука. С ужасом она сразу увидела, что Франц в одном белье пробирается к детской кроватке.

А в руках топор. Т. П. страшно закричала, вскочил К. И., вырвал и отбросил топор. Франц умолял отпустить его, показывал в кроватку: «Там спрятался около Тонечки черт!» Один способ избавиться от него – это изрубить его топором.

Карл Иванович держал крепко, но лишь чуть ослаблял руки, как Франц начинал бить брата и рваться взять топор. Т. П. побежала за дворником. С большим трудом Франца связали и на извозчике увезли в сумасшедший дом.

Утром Т. П. побежала навестить больного, снабдить его куревом и едой. Ей позволили пройти в палату. Франц лежал совершенно обессиленный в смирительной рубашке с такими длинными рукавами, которые были завязаны внизу, под койкой. Т. П. поцеловала Франца. Он губами ловил ее руки, что-то говорил. У него болело все тело. Чтобы усмирить его и привязать к кровати, санитары ночью изрядно побили его. И вот «буйный» усмирен, лежит пластом и плачет. Т. П. оставила ему передачу. Долго быть около больного не разрешалось. И пошла.

Как страшный кошмар кончилась жизнь Франца. Все, что он узнал, увидел, запомнил и прочувствовал за время своих скитаний по свету, умирало вместе с ним. Кому он принес пользу? Ни семьи, ни друзей, ни своего угла. Прошел человек по жизни без следа, уйдет, и никто не вспомнит о нем. Щедрая, открытая к добру натура исчезла безвозвратно. И остался сумасшедший, способный в припадке безумия зарубить ребенка, потому что злая сила толкает бить, сокрушать, защищаться от кошмарных видений.

  Через небольшое время Франц Иванович умер в больнице. Это опять была жертва «зеленого змея» (так в рукописи).    

К началу

АНТОНИНА КАРЛОВНА

 Жили Сеттеры на Большой Гребецкой на Петербургской стороне в небольшом флигеле, около которого садик зарос бузиной и акацией. Недалеко, на Большом проспекте ходила конка, дешевый, общедоступный транспорт. Пассажиры размещались внутри вагона и на крыше. Вагон по рельсам везли лошади. На передней площадке стоял вагоновожатый и непрерывно ударял в колокол. Он же погонял лошадей. Колокольный звон извещал о прибытии конки и охранял пешеходов от несчастных случаев. Клячи не торопились.

На Крестовском острове на берегу реки Ждановки был Петровский парк, излюбленное место для гулянья простонародья. Здесь были карусели, являлся Петрушка, на травке располагались подгулявшие мастеровые, солдаты лихо с визгом и смехом качались на качелях. Петрушка пользовался неизменным успехом. За ширмой скрывались кукловоды, вероятно, они же и авторы представлений.

Грубоватый, немудреный спектакль имел чаще всего четыре действующих лица: Петрушку, Городового, Пьяницу и Барышню (в рукописи все персонажи, кроме Петрушки, – имена нарицательные, т. е. написаны со строчных букв). Пьяница дебоширил, дрался с Петрушкой, оба влюблялись в Барышню. Пьяницу усмирял Городовой, Барышня отдавала предпочтение Петрушке, персонажу безобидному и хитрому. Иногда еще вводился Черт. Все это сопровождалось градом оплеух и крепких словечек.

В будние дни в парке бывало пусто. Сюда время от времени приходила Т. П. с Тонечкой.

Было в старом Петербурге еще одно место вечерних развлечений ремесленного люда – клуб «Пальма». Это было что-то вроде кафе человек на пятьдесят. Сюда приходили с женами и детьми посидеть, потанцевать, послушать импровизированный концерт самих посетителей. Когда Тоня лет 5–6 твердо на память заучила «Колокол» Шиллера, ей довелось стать участницей такого концерта. Кто-то поставил ее на стол, и Тоня бойко прочла стихи. Свой артистический успех она помнила всю жизнь.

Прошло немало лет, в которые спокойно и дружно жили Сеттеры. Выросла Тоня, стала видной, недурной девушкой. Она отличалась ровным характером, любила рукоделье, любила читать немецкие романы типа Марлита и Вернера, читала и русские книги, кончила церковно-приходскую школу, прошла конфирмацию.

И вот на одном из вечеров в «Пальме» с Сеттерами познакомился высокий интересный брюнет лет 28. Звали его Александр Яннес. Он был эстонец. Обходительный, танцор, он с первой встречи стал ухаживать за Тоней. Видя, что он нравится дочери, К. И. навел о нем справки. Яннес – агент страхового общества «Россия», единственный сын в семье. Его родители жили в Академии наук, где его отец всю жизнь был швейцаром. Ходили слухи, что Яннес – большой повеса и ловелас. Но быль молодцу не в укор. Сеттеры не противились посещениям Яннеса, но событий не торопили. Яннес приносил цветы, конфеты, билеты в театр. И когда он посватался, согласие было дано.

Тоня в свои 18 лет была наивна и доверчива. Она не знала ни горя, ни нужды, ни забот. От замужества она ждала счастья, о котором начиталась в романах.

А получилось совсем нехорошо.

1888 год. На другое утро после свадьбы Тоня с чемоданом вернулась домой в расчете остаться дома навсегда. Она плакала, не могла толком ничего рассказать. Ясно было одно: она удрала от Яннеса, чем-то ее обидевшего. Родители переглянулись. Отец обнял ее за плечи и повел в свою мастерскую.

– Полно, полно, утри-ка глазки. Все обойдется, все утрясется.

И из верстака появилась на свет коробочка с изюмом. Отец и дочь весело взглянули друг на друга. Вот он – символ детства.

– Ну-ка, подставляй лапки, – и пошли завтракать.

Начались домашние привычные дела. Тоня успокоилась. Она была уверена, что останется дома.

К вечеру за ней приехал Яннес. К. И. внимательно взглянул на него и неодобрительно покачал головой. Но все сделали вид, что ничего особенного не случилось, и Тоня поняла, что в поддержке ей отказано. Она должна вернуться к мужу и жить с ним. Плачь, не плачь, а покорись. Где у нее, молодой и неопытной, могли быть силы, чтобы опротестовать то, что обидело ее. А Яннес – муж, он в ответ на слезы улыбается. Раскланялись с родителями, он подсаживает Тоню на извозчика. И все. Вот Тоня начала свое «семейное счастье».

Яннес не хотел детей.

1892 год. Их первый сын Шурик родился через 4 года. Мальчик был очень красивый, черноволосый, похожий на отца, но с голубыми глазами матери. Жизнь Тони наполнилась желанным содержанием и смыслом. Вот настоящее счастье – материнство. Яннес открыто не выражал свое недовольство, но он морщился, если ночью сын просыпался и мешал спать. Он никогда не брал ребенка на руки. Не надо, дескать, баловать. Иногда он опаздывал со службы домой: агента ведь в разное время посылают по делам, на это жаловаться нельзя.

Через два года Тоня родила второго сына – Володю. Беленький, с ясными синими глазками, спокойный и ласковый, Володя был полной противоположностью Шурика. Яннес рвал и метал. Зачем ему дети? Что хорошего, если жена всегда занята, если вечером она не хочет пойти куда-нибудь; если, случается, отклоняет ласки мужа. И все под видом усталости. Не сидеть же ему около ребят! Она-то их любит без памяти, вот пусть и сидит с ними. В это время Яннес вспомнил свою старую привязанность. Была у него подруга, которую он бросил перед женитьбой. Женщина эта – шляпница. Он восстановил отношения с ней, и не скрывал от жены своего поведения. Тоня ревновала, плакала, жаловалась своим родителям и свекру. И те, и другие старики пробовали говорить с Яннесом, но ничего путного не получилось. Молодая семья явно разваливалась, и кончилось тем, что Яннес совсем ушел от жены.

Как жить? Шурику 4 года, Володе – 2. От Яннеса ни слуху, ни духу. Сунулась Тоня в страховое общество. Говорят, он уволился.

А дело было так: Яннес пожил у своей подруги около года, а когда, на его беду, оказалось, что и здесь будет ребенок, он бросил службу и куда-то исчез.

Тоня с малышами перебралась к родителям. Карл Иванович похварывал. Ему уже было за 70. Работал он. Сколько мог.

Тереза Петровна временами очень страдала от ревматизма. У нее опухли суставы на пальцах, и она стала почему-то горбиться. И тоже работала на людей не так много, как прежде.

Возвращение дочери с внучатами внесло в дом детский лепет, проказы, смех. Ну, а какая же судьба ждет Тоню? Ни жена, ни вдова…

Мальчики скоро узнали дорогу к заветному изюму в верстаке деда, и опять звучало: «Деда, изюм!»

1896 год. Тоня вскоре нашла работу – кассиршей в аптеке доктора Майзеля. Жалованье небольшое, но работа постоянная, чистая. Занята целый день с 9 утра до 8 вечера. В аптеке работал провизор, пожилой человек, приготовлявший и выдававший лекарства. Временами работал и сам хозяин – доктор Майзель.

Молодая, привлекательная, всегда красиво и чисто одетая сидела кассирша в своей стеклянной будочке и быстро вела расчеты.

На окнах аптеки стояли стеклянные шары с прозрачной яркой жидкостью: синей, красной, лиловой. Тоню уже звали Антониной Карловной. Она уже – не девочка. Знает жизнь, учится бороться и жить самостоятельно. Майзель умел ладить со своими служащими, он любил, когда к концу работы к молодой матери приходили ее мальчики. Находились пустые коробочки, бутылочки и вкусные мятные лепешки.

Дети играли в уголке, за будочкой, строили что-то из коробочек, а Володя любил забираться ручонками в ящики с опилками, откуда он иногда извлекал живых мышей и, к ужасу матери, приносил их показать. По его мнению, мыши были прекрасны.

(По рассказам моей бабушки, А. К., он однажды нашел у деда под верстаком мышиное гнездо и вытащил из него слепых мышат, что больше похоже на правду: вряд ли ребенок мог поймать взрослую мышь).

Родители Яннеса иногда приглашали к себе внучат. Но любили они только Шурика, похожего на отца, а о Володе говорили: «Это не наш». Володя был милым ребенком, не по летам задумчивым и серьезным, и почти никогда не шалил. Шурик, наоборот, был активен, шумлив и проказлив. С детьми к Яннесам чаще всего ходила Тереза Петровна. Однажды ей сообщили, что Александр опять живет и работает в Петербурге. Он хотел бы повидать сыновей и жену. Т. П. сказала об этом сначала мужу, а потом дочери. Родители уговаривали воздержаться о встречи, но Яннес все же пришел, принес детям гостинцы и посмеялся, пошутил, побывал еще несколько раз и опять скрылся. Очевидно, ему не было никакого дела до того, что должна переживать снова брошенная им женщина.

Вернувшись в Петербург, Яннес побывал не только у жены, но и у подруги. Там тоже родился мальчик. Но нигде он не задержался, и жил временно у родителей. Служить он поступил в полицию.

Ант. Карл. нелегко пережила эту новую встречу и разлуку с мужем. Она твердо решила больше с ним не встречаться. Но неожиданное событие заставило ее еще раз увидеть мужа.

1898 год. Среди зимы разразилась свирепая эпидемия дифтерита. В редкой семье не было больных детей. Пришла болезнь и в семью Ант. Карл. Заболели оба мальчика. Вызвали детского врача. Сделано было все, чтобы спасти больных. Володя уцелел, а Шурик погиб за 3 дня. Бедные бабушка Тереза и мать безутешно плакали. Несчастье за несчастьем сваливались на них.

Держался только Карл Иванович, сам давно больной. У него болело не то горло, не то шея. Но он взял на себя уход за Володей, который как будто стал поправляться. Дед утащил мальчика на свою кровать, следил по часам, чтобы дать вовремя лекарство, накормить и напоить ребенка. И он же сообщил Яннесам о дне похорон. И они все трое пришли. Александр очень жалел об умершем сыне, но ничего предложить не мог или не хотел. Он не хотел вернуться к семье. Нельзя понять, почему он добивался жениться на Тоне и почему ушел от нее навсегда.

Я знаю, что Ант. Карл. в молодости, да и в зрелые годы была очень привлекательна, ее любили и уважали самые разные люди. Она умела себя поставить, имела ровный, спокойный характер, была хорошей матерью и отличной хозяйкой в семье. И все-таки ее бросил муж (я бы сказала: «И все-таки муж бросил ее»).

И как ей не было тяжело остаться с детьми одной, это было к лучшему. Кроме горя, унижения и обиды, ничего не мог бы дать ей Яннес.

Всю свою любовь отдала Ант. Карл. Володе. Летела с работы домой, и весь вечер не расставалась с ним. К весне Володя вполне окреп. Опять стал приходить в аптеку к вечеру, и они с матерью чинно шагали домой. А дома надвигалось новое горе: прямо на глазах таял Карл Иванович. Ему было трудно глотать, спереди на шее у него обозначилась опухоль. Наконец, пригласили врача. Освидетельствовав больного, доктор прописал лекарства, назначил диету и уверил, что это от простуды и должно пройти. А в передней, надевая пальто, он сказал Ант. Карл., что это раковая опухоль.

  Больше полугода день за днем тянулись мучения. К. И. почти ничего не мог есть, совершенно высох и почти не поднимался с постели.

1899 год. В конце мая 1899 года К. И. скончался.

К этому времени Соня совсем порвала отношения с семьей отца. Она со своей семьей переехала куда-то из Петербурга. Переписка продолжалась недолго и потом совсем прервалась. Остались две женщины и пятилетний мальчик. Тереза Петровна последние годы как-то все сутулилась. Оказалось, что растет на спине горб. Ей трудно было поднимать что-нибудь тяжелое. Она не могла, как прежде, целыми часами сидеть за шитьем. Таким образом, жить нужно было на заработок Ант. Карл. Переехали с Гребецкой на угол Ораниенбаумской и Большого проспекта. Кое-какие вещи продали. Купили первую швейную машину «Зингер». Швейные машины проникли в Россию только в 70-х гг. Это была дорогая новинка и по цене, и по огромному облегчению шитья. Но Тереза Петровна относилась к машинному шитью с недоверием, и считала ручное шитье и прочнее, и красивее.

Тереза Петровна много плакала, скучала по мужу, с которым прожила больше 36 лет. Дом был полон изделиями К. И., все напоминало его. И сама она, больная и старая, ничего уже не ждала впереди. А жить надо. Опять на ее плечах все домашнее хозяйство и маленький внук.

Не знала, не думала Т. П., что у нее впереди будет светлая пора, что войдет в семью добрый человек, который позаботится о ней и будет ей дорог. Речь идет о втором замужестве ее дочери, о Мих. Мих. Веселухине.

 


К началу

ВЕСЕЛУХИНЫ И ОДИНЦОВЫ

 Веселухины – это родители моего отца. Рассказывали, что они были выходцами из Малороссии и звались Веселухами. А потом в паспорте появилась ошибка и получились Веселухины.

Отец моего деда был поваром в одном из царских дворцов. Жила вся придворная челядь в казенных домах на Большой Конюшенной. Население было очень плотное. Здесь же жили балерины из кордебалета Мариинского театра. Ежедневно к дому подъезжала закрытая карета – не карета, а некий огромный экипаж, в который вмещалось множество «барышень». Сначала их везли на репетицию, а вечером на спектакль. Остальная мелкая сошка бегала пешком.

Придворные лакеи, прачки, повара, истопники имели малюсенькие квартирки. Постоянно шныряла полиция, следя за знакомствами и поведением жильцов.

У дедушки был брат Василий. Мальчишки много проказничали. Их научили читать и в наказание сажали за Библию: «Отсель – досель». За большие провинности отец отбирал у парнишек штаны и загонял на русскую печку. Поневоле приходилось высидеть дома, пока простят. Но и без штанов сорванцы ухитрялись шмыгнуть за дверь и на лестнице быстро-быстро произвести дебош. И так же быстро – марш на печку. Чей-то рев на лестнице оповещал, что братья кого-то вздули. А когда родители пострадавшего являлись с жалобой, улик никаких не было. Парни смирно сидели на печке в одних исподних. И все сходило с рук.

Раз в доме случился пожар. Каждый жилец спешил спасти свое имущество. На лестницу спешно вытаскивали комоды, шкафы, столы, и образовалась пробка, через которую пройти было невозможно. Веселухины тоже тащили из квартиры свой скарб. Братья ликвидировали пробку: они приналегли, и шкафы один за другим запрыгали по лестнице вниз, образуя внизу груду досок. Люди суетились, кричали, торопились. Освободившаяся лестница пропускала поток бегущих вниз с узлами, а вверх – за узлами. Братьям понравилось удачное освобождение пространства, они опять и опять сбрасывали все, что подворачивалось под руку.

Между тем пожар удалось потушить. Можно было тащить обратно свои пожитки, но не так-то легко было определить, чья которая доска и от какого шкафа.

Уже стариком Михаил Осипович с удовольствием вспоминал этот пожар и шутил, что они с братом были самыми разумными. А то ведь никто не смог бы выбраться.

Лет с четырнадцати братьев устроили работать. Лет с 18–20 дед почему-то жил и работал в Казани. Там он встретился с молоденькой татаркой и женился на ней.

1872 год. Была от этого брака дочь Александра Михайловна. Известно, что дед разошелся с женой и вернулся в Петербург. В 1875 г. он начал работать на трубочном заводе артиллерийского ведомства. Сначала чернорабочим, а потом добрался до должности мастера. И, проработав 40 лет, вышел на пенсию в 1915 г. Пенсия по тем временам была достаточная – 62 рубля в месяц.

1878 год. В Петербурге он познакомился с Верой Георгиевной Одинцовой. Она была дочерью помещика, который женился на своей крепостной девушке. Детей было двое – Вера и Надежда. Надежда вышла замуж за техника Байкова. У Байковых встретились Вера Георгиевна и Михаил Осипович. Вера Георгиевна училась на медицинских курсах, кончив которые она стала массажисткой. Работала она в гимнастическом зале, имела большую частную практику и хорошо зарабатывала. Совершенно не знаю, как и почему сошлись дед и бабушка, люди из разных общественных кругов.

В 1879 г. родился мой отец – Мих. Мих.

В 1882 г. родилась Вера.

В 1884 г. родился Вася.

Шура, дочь деда от первого брака, тоже жила у отца. Позже осиротели дети Байковых – Вася и Саша – и тоже поселились у деда. Таким образом, детей стало шесть человек. И еще помогали Зине Байковой, которая училась на медицинских курсах.

Вера Георгиевна была занята целый день. Вся домашняя работа лежала на прислуге. Порядка никогда не было. Молодежь приходила и уходила в разное время, ели кто когда хотел и что хотел. Вещи не имели определенных мест. Квартира была большая, и жильем могли распоряжаться все. Вдруг Миша и Вася менялись комнатами с Верой или с братьями Байковыми или перемещали спальню родителей в какую-нибудь другую комнату. Вернувшись с работы, родители не сразу могли сориентироваться, где кто размещен. Молодежь ни в чем не стесняли, но ночью впотьмах дед по ошибке являлся в свою бывшую спальню, натыкался на вещи, ушибался и, всласть чертыхнувшись, отправлялся на поиски собственного угла.

Вера Георгиевна всегда приносила кучу сушек, сухариков, пирожков, пряников. Все ребята накидывались и растаскивали еду повсюду. Жевали и грызли, даже приготовляя уроки, а к ужину, хоть и являлись все (это была обязательная встреча семьи каждый день), но никто не хотел есть. И так шло изо дня в день.

Дети учились. Вера в Петровской гимназии, где училась и ее мать, а позже и я – третье поколение.

Миша и Вася в реальных училищах. Шура вышла замуж, братья Байковы оба в горном институте. Днем дом был пуст. Потом являлись один за другим, каждый делал, что ему нужно, перекусывали, ходили на каток, приводили друзей, готовили уроки и т. д.

Большой беспорядок порождали комнатные собаки, которые, как и люди, пользовались полной свободой. Аякс, например, предпочитал спать на дедушкиной кровати. Случалось, что дед во сне сталкивал его на пол. Пес не спеша чесался и снова лез на кровать. Собакам специально варили овсянку с чем-нибудь мясным. Но некоторые забирались на стол и тащили, что им вздумается. Щенки рвали и грызли обувь.

А попадали собаки в дом по воле случая. Кто-нибудь покупал или подбирал на улице собачонку и приносил домой будущую породистую собаку, которая по мере роста становилась дворняжкой. Но ее уже кто-то полюбил, и она оставалась жить. Иногда по ночам собаки поднимали лай, беспокоили и будили всех. Помню я Принца, который должен был стать пуделем, но не стал. Его очень любила Муся, дочь тети Веры, и он входил в ее вечернюю детскую молитву. Помню Нерона, большущего, угрюмого и ленивого. Он был собакой Васи. Опасно было нам, ребятам, подворачиваться, когда он вилял Васе хвостом, похожим на палку. Летом в Песчанке Нерона укусила в морду змея. Он тяжело болел: опухли губы, он охал, не ел. Все решительно его страшно жалели, гладили, сидели около. А когда он поправился, лучше не стал.

Были и другие собаки, которых по именам я не помню.

Когда молодежь подрастала, в доме становилось (еще) шумнее. По вечерам собирались подружки Веры и товарищи мальчиков. Все были доморощенными музыкантами. Звучал рояль, хорошо пела Вера, хорошо пел дедушка. Появлялись мандолины, виолончель. Играли, пели, танцевали до поздней ночи. Бабушка Вера готовила горы бутербродов, подавался самовар, кушали, пили с аппетитом и гости, и хозяева и продолжали веселиться.

Иногда затевались шарады. Тут воистину дом переворачивался вверх дном. Получались импровизированные спектакли. Изображая, например, ад, кружились в «адском» танце, приняв по возможности адский вид под адскую музыку на кухонных кастрюлях и чайниках, повизгивая и посвистывая. Все хохотали до упаду. Заполночь расходились гости, хозяева валились спать, и мамаево побоище оставалось до утра.

Заниматься стало почти невозможно. Появились двойки. Бабушка Вера стала «помогать» детям. Она убеждалась, что дед спит, и садилась готовить уроки детей, решать задачи, писать сочинения, а утром на часик раньше поднимала, кого нужно, и переписывалось готовое. Вася Байков, самый старший и самый скромный, нашел себе угол у дворника и переехал от деда, чтобы иметь возможность заниматься.

Душой и заводилой вечного праздника была Вера. Ее окружали влюбленные мальчишки, всех она водила за нос, кокетничала и дурачилась.

Единственным запретом было позднее возвращение домой. Дед требовал, чтобы к ужину все были налицо. Дома беситесь, мол, сколько влезет, но дома! И тут бабушка Вера прикрывала отсутствие кого-нибудь. Она позволяла мальчикам тайно путешествовать через окно в их комнате. А дедушка радовался: мальчики рано ложатся спать, мальчики стали приносить пятерки.

Вера училась петь. Она мечтала о сцене. По окончании гимназии она поступила в Мариинский театр, но однажды по какому-то случаю нагрубила Направнику, главному дирижеру театра. И ее уволили.

Вера вышла замуж за студента горного института И. К. Тюлягина, милейшего человека, боготворившего ее. Она была его первой любовью. Большим недостатком Тюлягина была постоянная ревность. Был случай, когда он пытался застрелить жену, по его мнению, уличенную в неверности. Года через 3–4 Вера подарила ему дочь. Жили молодые у деда. Иван Константинович в общей сложности учился в горном институте 13 лет. Года 4 спустя после Муси родился Вовочка. Временами Вера устраивалась работать: то на телефонную станцию, то пианисткой в кинематографе. Картины были «немые», их сопровождала музыка. Но Ив. Конст. везде видел опасность увлечения жены и заставлял ее бросать работу. Наконец, году в 1913, пожалуй, он защитил дипломную работу и увез семью в Иркутск, куда был назначен в Горное управление.

В 1916 г. после смерти деда и моего отца бабушка Вера уехала к дочери в Иркутск. В 1919 г. Тюлягины уехали с белой армией в Харбин, а оттуда – в Америку. А бабушка почему-то осталась в Харбине, где и умерла.

Вера периодически высылала матери деньги, но жила бабушка у чужих людей. Хоронил бабушку мой брат Володя. Я видела у Ксени, дочери Володи, снимок бабушкиной могилы – большой мраморный памятник, около которого стояли жена и дочь Володи.

Вася, младший и любимый бабушкин сын, пользовался с детства особой ее заботой, покровительством и баловством. И именно Вася больше всех огорчал ее. Он был груб, эгоистичен, своеволен.

В 1910 г. он женился на Зин. Георг. Богатовой, женщине красивой, бывалой и высокомерной. Она не желала сближаться с семьей мужа, почти никогда не бывала у деда. Васе тоже было некогда. Он работал в «Сатириконе», жил отдельно от родителей.

В 1914 г. он был призван в армию и отправлен на фронт. Служил в артиллерии. Не было известия о его гибели и не было больше никогда от него вестей.

Зин. Георг. тоже разорвала отношения с родителями. Таким образом, один за другим уходили из родного гнезда выросшие дети. Уходили навсегда.

К началу

МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ

 Теперь о моем отце, старшем сыне в семье. Он родился семимесячным, очень слабеньким. Выходила его бабушка Одинцова.

Он отличался мягким, добрым нравом, был сговорчив и послушен. Шалил и проказничал больше за компанию со своими младшими братом и сестрой. Он очень нравился людям своей сердечностью, умением понять, что чувствует другой человек, готовностью помочь.

Блондин, среднего роста, в пенсне (он был близорук), с кроткими манерами, деликатный и вежливый, он быстро завоевывал симпатии людей, и это его не портило, т. е. не избаловало. Но цену себе он знал.

Однажды был такой случай: Вера была в 8-м классе. В зимние каникулы в гимназии готовился бал. Вера раздала свои пригласительные билеты, без которых на бал попасть было невозможно. Но мой отец держал с Верой и ее подругами пари, что пройдет без билета.

В вестибюле дежурные гимназистки, на площадке лестницы, устланной ковром, на фоне пальм величественная фигура Софьи Александровны, начальницы гимназии с орденской лентой на груди. Она, главная хозяйка, встречала гостей. Девушки склоняются перед ней в реверансе и представляют своих гостей. Здесь родители, братья, сестры, «кузены». Все происходит торжественно и благопристойно. Гости поднимаются в зал и рассаживаются. Вдруг перед самым началом, минуя дежурных девушек, поднимается молодой человек, почтительно кланяется начальнице и целует милостиво протянутую руку.

– Здравствуйте, Софья Александровна!

Вот и все. С. А. ищет в своей памяти: да кто же этот милый юноша? А поднимаются еще гости, некогда вспоминать, надо улыбаться, здороваться, просить пройти и т. д. А юноша уже в зале. Он улыбается, отыскивает глазами сестру и ее подруг, проигравших ему пари. В складчину девушки расплачиваются за проигрыш коробкой конфет. Сообща с победителем и уничтожают их.

Отец на год раньше сестры окончил реальное училище. Предполагалось, что он поступит в Политехнический институт, но, сильно простудившись, он тяжело заболел воспалением легких. Долго был при смерти: легкие кровоточили. Об экзаменах нечего было и думать. Надо было бы ехать на юг, в Крым, но он уперся: «Только в Поляну, на море, в деревню!» И вот на дачу перебрались мой отец с бабушкой Татьяной Ивановной Одинцовой.

А потом, сдав весенние экзамены, перебралась и вся остальная молодежь. По вечерам с работы приезжали дед и бабушка Вера. 45 минут тащился поезд 17 верст по Приморской ж. д. от Новой деревни на окраине Петербурга до Раздельной. Версты 2 по лесу и открывалось дивное побережье Залива. Деревня Поляна.

На горизонте в море справа виднелся Кронштадт, окруженный зелеными фортами. За ним совсем вдали в хорошую погоду сиял белый остров прокаженных – лепрозорий. А налево выдавался в море полуостров Петергоф. И сияющее море – вода, вода, вода. Много камышей, кое-где на мелководье зеленые острова. Вода прозрачная. Версту иди – вода по пояс. Это – так называемая Маркизова лужа с пресной водой, наполняемая водами Невы. Рыбки стаями носятся у ног или у лодки. Пескари, колюшки.

А берег – естественный пляж. Намытый, чистейший песок, летом сверху прогретый солнцем. Ногой не ступишь. А чуть раскопал, сырой и прохладный. Какие дворцы и крепости строят детишки! В ход идет сухой, ломкий, хрустящий камыш. Чуть отойти от берега – дубрава. По преданию, сам Петр I посадил эти дубы на берегу. Почти 200-летние великаны в 3–4 обхвата, часто с дуплами, куда можно спрятаться.

 

К концу лета масса желудей в круглых шапочках. Сын Леонида Андреева говорит, что на побережье Финляндии (это верст на 40–60 на северо-запад) тоже утверждают, что дубравы сажал Петр I. Ольга Форш о петровских посадках говорит: «…есть еще в г. Сестрорецке полуостров «Дубки», засаженный дубами. Среди них указывают на деревья собственноручной посадки Петра. На Карельском перешейке, у ст. Рощино, выросла целая лиственная роща большой красоты и древности. Она тоже считается посаженной при участии Петра».

В легендах есть зерно правды. Может быть, что-то и посадил Петр, царь, почитаемый в столице. И всем лестно иметь живую память о нем. И приблизительно на 80 верст, а то и на 100 разрослась петровская дубрава.

А какие в ней поляны! Ветреница здесь – это подснежник, первый цветок. В тени еще снежок, а на солнечной поляне трепещут на ветру нежнейшие белый цветочки, растущие большими группами, на тонких стебельках с резной розеткой ниже цветка. И пахнут они всеми ветрами берега, и морем, и последним снежком. Позже в сырых местах разрастутся незабудки, крупные, голубоглазые, истинные дети северного края. А где посуше, ландыши – белые крохотные колокольчики, спрятанные, как в ладони, в свои листы. А какой мох! Как великолепный ковер, застилает мох места, где сыро. Нога тонет в этом живом бархате. Здесь и подберезовик притаится, и нежная душистая фиалка.

Дивная, щедрая природа! А кроме всего – это Родина, где учился любить и понимать то живое, что окружает и радует человека.

На взморье вечера удивительны. Горизонт далеко, все угасание дня на глазах. Солнце скроется, и долго играют на небе такие краски, которые трудно повторить на полотне.

В ночь на Ивана Купала финны жгли костры. Это своеобразный финский народный праздник, очень давнишний. На высокий столб, у самой воды водружалась бочка с дегтем. Когда смеркалось, бочку поджигали. Пламя освещало берег и всю даль моря, и песок, и лес, и деревню, и фантастические людские фигуры, танцующие под скрипку с барабаном и дудочкой. До утра горела бочка, да не одна. Дальше, по всему побережью в финских деревнях справлялась Иванова ночь праздником огня.

По субботам вечером на берег сходились все дачники послушать колокольный звон. Вот в Петербурге ударил колокол Исаакия. Низкая, могучая волна пошла по морю, тут же навстречу ей ответил таким же сильным мужественным ударом собор Андрея Первозванного в Кронштадте. Собор покровителя моряков, чей Андреевский флаг носили все военные корабли России. Это был благовест ко всенощной, сигнал к началу праздника. И только после этого дуэта соборов начинали свой звон православные церкви на побережье.

Хозяева побережья – финны – не принадлежали к православию. Это были сектанты-«пашковцы». У них выбиралась своя «богородица». Тайно собирались в ее доме, усаживали «пречистую» в кресло, поставленное на стол, и молились на нее. «Богородица» чисто вымыта в бане, одета во все белое.  

В Поляне «богородицей» была Татьяна Егоровна Фарина, старуха толстая, властная и хозяйственная. Она держала в страхе свою семью: и мужа, и детей, и внуков.

Два раза в неделю ей погружали в телегу бидоны с молоком и сливками, посудины с творогом и сметаной, и «богородица» отправлялась в Петербург к своим постоянным покупателям. Получив деньги и надежно припрятав их в чулок, Татьяна Егоровна неторопливо трусила домой, в Поляну. На лето она сдавала верхний этаж дома и сарай дачникам. Она следила за своевременным огулом коров. С помощью снохи доила, мыла посуду под молоко, отправляла бидоны на ледник, т. е. вела свою «святую» жизнь, как и другие хозяйки, экономно и разумно. После моленья Т. Е. давала советы молящимся: какого пастуха нанять, за сколько сдавать дачи, на ком женить сыновей и т. д.

Такая «богородица» была близка и понятна людям, хотя православная церковь очень и очень не одобряла «опрощения» «божьей матери». Моленья проходили тайком, под стразом, что того и гляди «царицу небесную» могут загнать «в места не столь отдаленные».

Жили финны скотоводством и рыбной ловлей. Старики безошибочно предсказывали погоду, время ловли угрей, салаки и корюшки.

В Поляне не было замков. Уходя из дому, хозяева затыкали в пробой палочку. Никто не воровал.

Дачники жили своей жизнью. Женщины и дети пользовались полным отдыхом на деревенском просторе. Мужчины уезжали на службу. Все были между собой знакомы. У многих были свои лодки. Любители грибов знали свои места, откуда появлялись с корзинками, полными боровиков, подосиновиков и подберезовиков.

Иногда вытаскивали самовары «под дубки» и все, что нужно к чаю. Кто-то пьет чай, кто-то играет в шахматы, кто-то вздремнет, кто-то возится с газетами, кто-то бегает с детишками.

Было среди дачников много охотников. Веселухины тоже были охотниками. Хорошие двустволки, высокие сапоги, патронташи. Вечером набивание патронов, и мужчины вышагивают по лесу и по болотам длинные версты. Удается убить каких-нибудь одну-две пташки. Прелесть охоты была не в добыче, а в самом процессе.

И только однажды дед охотился с одним приятелем, который не любил зря тратить время. На беду охотники натолкнулись на лося, и напарник деда выстрелил в него. Лось упал, как подкошенный. Он умирал. Дед видел чудесные глаза зверя, полные слез. Он был поражен безмолвной мукой огромного животного, но ничего нельзя было поправить. Лось погиб на глазах. Дед молча повернулся и ушел. Года два или три он не брал в руки ружья.

Много позже выпросилась взять ее на охоту бабушка Вера. В хорошо замаскированной камышом лодке медленно и почти бесшумно продвигались среди камыша. Зорька только-только охватывала горизонт. Можно было ждать, что утки поднимутся. Тогда быстро стрелять. Дед держал наготове ружье.

И случилось то, чего он никак не мог ожидать, когда поднялись утки, одновременно вскочила на ноги бабушка Вера, стала махать руками и кричать: «Кыш! Кыш!» И как только дед не всадил заряд в эту отчаянную фигурку? Охота была испорчена. Лодка зачерпнула воды. Стали отчерпывать. Дед ругался. Повернули к берегу. Дед клялся и божился, что больше никогда не свяжется с женщиной на охоте. Бабушка была сконфужена. Все произошло непреднамеренно: мгновенная жалость к прекрасным птицам подняла ее на ноги. А дома дед сказал многозначительно: «Слава богу, что я не привез мать вместо дичи».

1899 год. Итак, вся Веселухинская молодежь во главе с бабушкой Татьяной Ивановной жила летом на даче в Поляне.

  Родители работали в Петербурге и по вечерам приезжали нагруженные всякими покупками. К поезду приходил кто-нибудь встретить и помочь.

Этой весной Ал-ра Мих. сообщила, что умерла ее мать. Она не давала развода мужу, и более 20-ти лет жили в мире и согласии дед Веселухин и бабушка Одинцова (бабушка Вера) не венчанные, и дети их были «незаконнорожденными».

Никто, кроме Татьяны Ивановны, не знал, что этим летом они повенчались и дед «усыновил» всех трех своих взрослых детей.

Осенью распростились с Поляной. Дед устроил моего отца нештатным чертежником тоже на Трубочный завод.

Зимой стала часто болеть Татьяна Ивановна, пошаливало сердце. Мой отец охотно ухаживал за ней. Он ее очень любил, и она в нем души не чаяла. Один раз он пошел в аптеку Майзеля за лекарством для нее. Расплачиваясь, он впервые увидел мою мать. Отцу было 20 лет, а матери 29. И при такой разнице в возрасте они очень подходили друг другу во всем. А главное, они полюбили. Отец был умнее, образованнее, хорошо владел французским языком, был начитан и культурен. Мать была проста, она полностью подчинялась отцу. Начало их любви было вполне счастливым и в то же время трудным.

Володя, тихий и послушный, ревновал мать. Грубил, дулся, упрямился, смотрел сердито исподлобья. Он отвергал все попытки отца подружиться с ним. Каждый вечер Мих. Мих. приносил что-нибудь Володе, играл с ним, вырезал, клеил, рисовал, и все стали замечать, что Володя позабыл свою неприязнь, подружился, стал засматривать в глаза и радовался приходу нового большого друга. Каждый вечер отец проводил с матерью. То они сидели дома, мать что-нибудь шила, а отец рассказывал или читал вслух, то отправлялись куда-нибудь.

Моя мать, человек строгих правил, не допускавшая вольностей с мужчинами, полюбила и во всем доверилась отцу.

Бабушка Тереза не одобряла появившегося неведомо откуда юноши. Мальчишка, без постоянной работы, без положения. Разве он женится? Поиграет и бросит. Она толковала о своих опасениях, но Тоня улыбалась задумчиво.

 

Казалось, она спит наяву и видит сладкий сон. Жизнь улыбнулась ей: ее друг относился к ней бережно, нежно и чутко, как к девушке. Пусть говорят что угодно: Миша – это счастье, мечта.

Бабушка Тереза поговорила с доктором Майзелем, прося совета и помощи. Майзель стал говорить об опасности неравных браков, о том, что вся тяжесть разрыва ложится на женщину. Мать смотрела и слушала без обиды.

– Хорошо, – сказала она. – Я познакомлю вас с моим другом. Тогда, если вы захотите, мы вернемся к этому разговору.

В один из ближайших дней мать познакомила мужчин. Они втроем провели вечер, подобный тайной разведке во вражеский тыл. Отец выиграл – таков он был. Так он был чист, открыт и обаятелен. Ему нельзя было не доверять. Немного спустя, получая свое жалование, мать спросила Майзеля, не хочет ли он вернуться к известному разговору. Майзель сказал: «Я сдаюсь, победа за вашим другом».

Мать попросила: «Составьте мне компанию и посоветуйте. Это вам будет в счет вашего поражения». И они отправились в ювелирный магазин, где выбрали колечко с крупным овальным аметистом. Это кольцо мой отец не снимал с руки никогда. Потом это кольцо носила моя мать тоже до самой смерти. Из немногих памятных вещей прошлого кольцо сохранилось до наших дней. Оно было отдано моей дочери Е. Н. Золотой ободок стерся, камень совершенно потерял шлифовку, стал матовым и кажется то черным, то красным. Ободок чинили, и опять дочь носила эту старую вещицу – память большой человеческой любви и верности дедов.

1900 год. Постепенно бабушка Тереза полностью доверилась отцу и не ошиблась.

Один раз, когда мать была на службе, принесли письмо от Яннесов. Они сообщали, что Александр был кем-то ночью избит. Его полуживого доставили в дом подруги, где он жил. Он просит, чтобы Тоня пришла, он умирает. Случилось, что раньше матери пришел мой отец. Бабушка показала ему письмо. Отец чуть не бегом полетел в аптеку, подхватил мать, и они помчались на извозчике на квартиру Яннесов.

Дверь открыла молодая заплаканная женщина и пропустила в переднюю. И вдруг… боже ты мой! Из комнаты в переднюю шел Шурик, такой мальчик, какого потеряла моя мать. Мать страшно побледнела и стала падать. Это и был тоже Шурик, названный в честь отца. Только Шурик от другой женщины.

Обе женщины плакали. Оказалось, что Яннес умер два дня тому назад и только что похоронен. В доме страшная бедность. Детей двое: Шурик и еще девочка. Мать притянула к себе мальчугана, нежно обняла его, и он, не понимая, что происходит, не противился леске красивой чужой тети. Мать высыпала на стол все деньги, которые были в ее кошельке. Никто не заметил, что Мих. Мих. нет. Прошло немного времени, и он появился с целым ворохом покупок: колбаса, сыр, булки – полные руки. Все, что было в ближайших лавках, было куплено и принесено. Так моя мать стала юридической вдовой.

К началу

МИХАИЛ И АНТОНИНА

 В семье Михаила Осиповича разными путями стало известно, где-то Миша проводит свои вечера, а то и ночи. Не раз бабушка Вера скрывала от деда отсутствие сына, но раз она прозрачно намекнула сыну, что выбор его никуда не годится и рано заводить семью. Миша уклонялся от объяснений, неумело врал, хитрил, но бабушку Веру трудно было перехитрить. Вранье ее еще больше убеждало, что дело стало нешуточным, и, наконец, она решила включить в борьбу против моей матери Михаила Осиповича.

Михаил Осипович – не дипломат. Он не умел действовать намеками и окольными путями. Он напрямик спросил: «Правда ли?»

Ответ: «Правда».

Вопрос: «Какие намерения?»

Ответ: «Люблю, женюсь».

Вопрос: «А если запретить?»

Ответ: «Женюсь без разрешения, Люблю».

Дед: «Выгоню из дома!»

Отец: «Как хочешь, твоя воля».

Дед: «Уходи!»

Бабушка Вера была в ужасе от лаконичности разговора. Она не хотела, чтобы сын ушел. Он должен учиться дальше. Она рассчитывала, что дед не будет так категоричен, что он сумеет убедить, уговорить Мишу. Миша любит родителей. Он должен послушаться. А получился разрыв. Вечером Миша ушел.

Тереза Петровна раздобыла раскладушку для изгнанника. Старикам и в той, и в другой семье было нелегко. Зато молодые ликовали. Наконец-то под одной кровлей.

На другой день выяснилось, что Михаил Осипович добился увольнения сына с завода. Он надеялся, что его сын, человек принципиальный, не захочет жить за счет любимой женщины и вернется домой.

Мих. Мих. энергично искал работу в течение двух месяцев. Но это было трудно, нужна была протекция.

Днем, когда никого не было дома, Мих. Мих. наведывался домой. Он понемногу перенес все свои вещи и книги.

Родители с каждым днем убеждались, что влюбленных разлучить не удастся. Что делать? Бабушка Вера плакала, похудела, но молчала. Молчал и дед, но что-то свое обдумывал. Раз утром он послал сыну письмо: можно вернуться на завод на штатное место лаборанта. Для молодых это была большая радость, потому что работа будет постоянная, и, главное, обнадеживало на примирение с родителями.

Мих. Мих. повидал отца, поблагодарил его, но о протекции не было сказано ни слова.

Было еще одно обстоятельство, которое надо было устранить до свадьбы. Ант. Карл. была лютеранкой. 

            

В семье немыслимы две религии. Мих. Мих. был верующим человеком и убедил Ант. Карл. перейти в православие. Это была нетрудная процедура: совершалось миропомазание. Поскольку переход совершался внутри христианства, крещение не повторялось. Моя мать стала православной: она потеряла два своих добавочных имени и все.

А свадьбу все откладывали, надеясь на то, что родители уступят. Как это сделать? Как сделать встречу такой, чтобы она еще хуже не испортила отношений?

И вот в это время появился неожиданный друг и доброжелатель.

Работал на заводе с дедом Василий. Вологодский мужик. На редкость бестолковый и неотесанный. Дед часто посылал его с различными поручениями, но по своей глупости Василий мог что угодно напутать. Огромным его достоинством была безукоризненная честность, бескорыстие и преданность деду. У него не было своей семьи. Какова была его личная жизнь, никто не знал. Но он всегда был готов услужить, что-нибудь отнести, чем-нибудь помочь. Приходя к Веселухиным, он передавал поручения, оказывал посильные знаки внимания прислуге, получал заслуженный тумак и в знак примирения бежал наколоть дров. Было Василию лет под сорок, и работал он чернорабочим. Его обязанностью было утром и вечером перевозить деда на лодке через Черную речку на завод и обратно. Разговор шел большей частью об охоте. И тот, и другой, страстные охотники, постоянно охотились вместе, и им было о чем вспомнить, обсудить и строить новые планы почти ежедневно.

С некоторых пор поездки через речку стали проходить в мрачном молчании. Дед бывал постоянно не в духе. Мрачно хмурился и Василий.

Один раз его прорвало.

– Едем, как господа, а твой сын пешком бегает, да на себе еще вещички перетаскивает. Не перевелись добрые люди, слава богу, помогают бедняге.

– Не твое дело! Молчи, знай! – гудит, не оборачиваясь, дед.

– Конечно, чего тебе: сыт, одет, обут. Разве сытый голодного разумеет? И как тебе кусок в горло идет?

– Ох, выброшу я тебя из лодки, договоришься!

– По мне, с тобой впору самому выпрыгнуть.

Скрестились две пары злых глаз.      

– Тьфу! – плюет Василий.

Молчат.

На берегу дед говорит: «Пусть вечером меня кто-нибудь другой перевезет».

– Как не так! – ворчит под нос Василий. И расходятся.

А вечером опять в лодке Василий. Опять молчат, молчат, а вдруг Василий говорит:

– Подсвечник медный, позеленел весь в кладовке. Бросовая вещь, а бедняку годен, огарочек зажечь!

– О чем это? – спрашивает дед.

– Да вот Миша сегодня …

– Тебе сказано – молчать! – кипятится дед. – Ты что, не понимаешь, скотина, что отцовское сердце и без тебя болит!?

Молчат, едут дальше.

А утром опять об этом разговор. Дед ворчит: «Навязался черт на мою голову. Точит и точит».

Но глупый и бестолковый во всем Василий подсознательно понимает, что Мих. Осиповичу нужно хоть что-нибудь узнать, услышать о сыне, что ругань для того, чтобы спрятать и скрыть, как хочется помириться с сыном, как болит сердце за его судьбу. А Василий «точит» и «точит».

Может быть, не от Василия зависело решение деда, но и не без Василия оно было принято.

Снова полетело письмо: пусть Миша в воскресенье приведет свою невесту.

В воскресенье с утра дед сам открывал дверь всем приходящим. Он ждал, и вот, наконец, вот они, долгожданные.

– Ну, – говорит дед, и его глаза подозрительно поблескивают и слегка вздрагивают губы.

– Мы пришли, – говорит Миша.

– Мы пришли, простите, – вторит Тоня.

– Поздравляю вас. Постарайтесь всегда в жизни выигрывать все сражения, как вы выиграли свое первое.

  Позже дед сказал сыну; «Издали хороша твоя Антонина, а вблизи еще лучше. И какой же ты был бы дурак, если бы отказался от нее».

1901 год. Сначала молодожены продолжали жить отдельно. Между моей матерью и дедушкой установились очень хорошие отношения. Но с бабушкой Верой было много сложнее. Не желая потерять сына, но только внешне, в душе ее продолжали жить злые силы. Она не любила невестку, считая, что Миша испортил свою жизнь. Колко подчеркивала она, что они не пара. Мама молчала, обижалась и потихоньку плакала, но мужу ничего не говорила.

После свадьбы отец усыновил Володю.

Случалось, кроме завода, отец брал сдельную работу домой. Днем завод, ночь за чертежной доской. И рядом жена. Всегда подтянутая, причесанная, аккуратная и приветливая. Ночью варится кофе, и усталости нет.

После двух лет совместной жизни мои родители согласились жить вместе с дедом. Нашли большой особняк и сняли его. Хорошо и удобно разместились. На мою маму возложили распорядок дня и питание. Вещи получили свое постоянное место, пища стала вкусной и своевременной. Всем очень нравился новый домашний режим. Маленькие, но сильные руки мамы всегда были заняты. А когда маме пришло время родить, хозяйство шло, как заведенная машина.

1903 год, 24 января, в день именин матери родилась девочка с золотистыми завитушками на голове. Старуха Шлёкман еле-еле ходила. Она была стара. Но именно она приняла роды.

Девочку назвали Антониной. Она стала общим кумиром. Взрослых был полон дом, и каждый что-то дарил новорожденной, и каждый хотел подержать ее на руках. Мама не могла помешать культу ребенка. Крестными стали дедушка и тетя Вера.

В эти дни у мамы появился активный помощник, надежный и нужный человек. Это был Василий Кириллович – старичок лет 60-ти. Маленький, с сивой бородкой и усами, и серыми перышками вместо волос на голове. Он был крестным моего отца. Кончая университет, Вас. Кирилл влюбился и женился. Началась его работа преподавателя математики и семейная жизнь. Его жена вела распутную жизнь и до встречи с В. К., и постоянно выпивала. В ее лапы попался совсем юный и неопытный человек. Она не скрывала от него своего поведения, но В. К. верил в силу добра, правды и честности и был уверен, что сумеет поднять и исправить любимую женщину. Но не тут-то было. Его квартира превратилась в дом свиданий. Вокруг его жены вертелись чужие мужчины. Все были вечно пьяны. Мчались на тройках к цыганам или в рестораны Новой Деревни. Жена В. К., широко известная среди кутил, не хотела вырваться из этого круга. Она спаивала В. К. и все чаще удирала от него к очередным поклонникам.

В. К. стал пьяницей. Кроме того, он в это время начал заикаться. Потерял работу. Ушла жена. Спустился до последней крайности. Лет 15 о нем ничего не было известно. Однажды случайно Мих. Осипович встретил его и увел к себе домой жить навсегда. В. К. был очень невзыскательным и нетребовательным во всем. Что за одежда на нем, что он ест, где и как ночует – это для него не составляло вопросов.

В доме Веселухиных он никогда не напивался, хотя от рюмочки не отказывался. Никто не тревожил его вопросами. Все его любили, и только М. О. знал, через какой ад прошел В. К. Дружба этих стариков была давнишней. Дед – простой рабочий, самоучка, человек прямой и сильный, и В. К. – одаренный математик, студент университета, типичный интеллигент. Как они подружились, что у них было общего, не знаю.

Живя у деда, В. К. не был просто нахлебником, иждивенцем. Он помогал на кухне, ставил и приносил самовар, присматривал за детьми, помогал им по математике, сопровождал на каток, ходил за покупками. Вместе с Василием пилил и колол дрова. На досуге он забирался куда-нибудь в уголок с книжкой, скромный и незаметный. Больше всего ему нужно было достать побольше бумаги. Страницу за страницей покрывал он математическими знаками. За этим занятием В. К. забывал все, не знал времени, не слышал, что творится вокруг него. Он целиком был во власти каких-то математических идей. Это было его занятие «для души», и никто никогда не узнал суть и смысл этой пожизненной страсти.

В дни болезни моей матери В. К. стал ее помощников и адъютантом: ходил по магазинам, доставлял продукты, помогал в кухонных делах. В кухне трудилась и бабушка Тереза. Особой трудностью для них стало общение. Бабушка Тереза плохо слышала, В. К. страшно заикался. Оба старались понять друг друга, сговориться, волновались, и часто, махнув рукой, расходились, ничего не поняв.

Итак, в январе 1903 г. у моих родителей родилась дочь, а в декабре этого же года – сын Михаил. Миша был очень крупным ребенком. Мать долго болела после родов, и кормить его не могла. Бабушка Тереза выкормила его искусственно. Моя кроватка была в спальне родителей, а Мишина – в комнате бабушки и Володи.

В год моего рождения Володя пошел в 1-й класс гимназии.

Семья состояла из 14 человек: дедушка, мой отец, тетя Вера, бабушка Вера, мать, дядя Ваня (видимо, Тюлягин), Татьяна Ивановна (мать бабушки Веры), Володя, Муся (дочь умершей сестры Татьяны Ивановны – Надежды), Вася (брат М. М.), я, Миша, бабушка Тереза, Василий Кириллович.

Мама заправляла всем хозяйством. Все понемногу привыкли к строгому порядку. Одна Татьяна Ивановна по болезни пользовалась полной свободой. Ее по большей части кормили в постели, и только изредка она поднималась и выходила из своей комнаты. Умерла она тихо, ночью, в 1904 году. Я ее знаю только по рассказам. У нас был ее хороший портрет, написанный маслом. На нем Т. И. была чудо как хороша. Чисто русское, спокойное, гордое и нежное лицо, волосы разделены на прямой пробор, и сверху наброшена кружевная тонкая косыночка. Позже этот портрет был передан Зинаиде Ивановне Байковой, ее внучке от старшей дочери.

Татьяна Ивановна была крепостной девушкой, и принадлежала помещику Одинцову. Барин имел небольшое имение и немного крепостных. Он жил одиноко, читал, охотился, наведывался к соседям. Известно, что барин бывал за границей, хорошо знал французский язык. Когда-то был офицером. Изредка приезжали в гости соседи-помещики, играли на клавикордах, пели, танцевали. Но Одинцов так и не нашел своей судьбы среди знакомых. Его женой стала Татьяна, девушка редкой красоты.

Как сложилась их жизнь в супружестве, не знаю. Знаю только, что Татьяну Ивановну дети очень любили и почитали. Отца боялись. Он имел обыкновение больно щипать детей за их провинности, никогда не повышал голоса и не изменял приятного выражения лица.

После смерти мужа Т. И. продала имение и перебралась с детьми в Петербург, чтобы дать им образование. Бабушка Вера, одна из дочерей Т. И., училась в Петровской гимназии, хорошо играла на фортепиано, говорила по-французски и получила специальность массажистки (об этом уже говорилось!).

Когда бабушка Вера вышла замуж за М. О., Татьяна Ивановна стала жить с дочерью.

К началу

ДЕТСТВО ТОНИ

 Ранняя детская память эпизодична: отдельные слова, игры, картины. Не всегда понятно, что было раньше, что позже. Постоянный наш спутник, самый близкий человек – бабушка Тереза. Самое высокое начальство – мама. День занят с утра до вечера: игрушки, прогулки с мамой, сказки бабушки. Всякие дела взрослых, в которые мы суем нос, лекарства, зимой елка, весной пасха, изредка поездки в театр, а летом Поляна.

Так безмятежно для нас, оберегаемых, открывался мир.

Вот вечером в полумраке дедушкиной спальни собрались мы трое: я, Миша и Муся. Дедушка лежит на кровати. Он после работы пообедал и прилег. В ногах у него примостился Аякс. Оба сладко дремлют. Наше появление – без приглашения. Но раз уж явились, милости просим. И мы тоже лезем на кровать. Потеснился дедушка, потеснился и Аякс. Все немного повертелись и притихли. «Ну, дедушка, расскажи что-нибудь!». Дед чуть подумает, и у него обязательно найдется какая-нибудь история. В постели тепло, уютно, тесно, но, главное, всегда очень интересно.

К большим праздникам дед являлся на кухню сам приготовлять заливное. Он пачкал массу посуды и прямо священнодействовал. Нас из кухни выставляли. Обязательно присутствовала мама в роли зрителя. Получался целый поросенок в прозрачном желе, и рядом кусочки лимона и кружочки моркови. А вкусно – пальчики оближешь.

Часто по вечерам собирались всей семьей около рояля. Играли в 4 руки, приходил сосед Григорьев с виолончелью. Пели дуэтом тетя Вера с дядей Ваней, пел и дедушка. Я больше всего любила забираться под рояль, и сидеть там, и слушать. Вот громкая, быстрая музыка. Это злые, нехорошие люди, они кричат. А вот тихая, медленная. Это – что-то жалкое, может быть, нищие, они плачут. Так приблизительно я понимала музыку лет трех.

Вася дурачился, делал нам, ребятам, страшные рожи, и говорил самодельные стихи: «Васька кошку ободрал // И надел три ранца, // И по городу скакал // В виде померанца».

Василий Кириллович, уводя нас ужинать и спать, тоже шутил в рифму: «Беба хочет хлеба, // Муся хочет гуся, // А Мишке – шишки!». В. К. мы слушались, нисколько не боялись его. Любили, когда он посидит с нами за столом во время ужина.

9 января я не могла помнить, мне было два года. Но это событие и позже обсуждали взрослые. Приходили студенты и курсистки, друзья Васи. Некоторые из них отведали казачьих ногаек. Молодежь была очень взвинчена. Охранка не дремала: чуть на подозрении, заберут, приведут в участок, внезапно опустится половица, виновный провалится до пояса и неизвестные руки произведут порку.

 

Свидетелей нет, жаловаться некому. Дальше – иди на все четыре стороны, не болтай зря и впредь не попадайся. А девушки молчали от стыда.

Мне кажется, что я помню, как беспорядочно бегут по улицам испуганные люди, а скрыться некуда. Дворники заперли все подъезды и ворота. А за толпой мчатся на бешеных конях чубатые казаки с ногайками и бьют, кого и как придется. Бьют людей, уцелевших на Дворцовой площади. Люди мечутся и бегут от казачьих ногаек. Страшный день кровавого кошмара. Сколько погибло безвинных людей.

9 января погибло на улицах около 4 600 человек (дописано много позже, совсем старческим почерком).

В театр родители брали с собой Володю лет с 13–14. Мы оставались на попечении бабушки Терезы и Паши. Паша любила по вечерам сидеть на кухне и что-то свое делать. Бабушка нас не стесняла, лишь бы мы были заняты. Мы знали ее доброту и пользовались этим. Можно было пойти к Паше. Она тихонько пела свои деревенские песни, показывала нам свой сундучок, внутри оклеенный разными картинками.

Паша поступила к нам прислугой лет пятнадцати. Она была маленькая, очень проворная, всегда веселая, охотно делала домашнюю работу, вечерами шила. Больше всех она любила Володю, маленького гимназиста. Они, случалось, боролись, и Володя умолял: «Паша, поддайся!», и становился победителем.

Однажды Паша принесла со двора птичку. Это была канарейка. Голову и спинку ее ощипали напавшие воробьи. Вылетела канарейка, видимо, из какой-то квартиры. За ней гнались воробьи, стали ее щипать и выщипали догола перья. Она забилась в штабель дров. Паша все это видела, забралась в дрова и извлекла птицу.

Канарейка стала жить в клетке. Перья на ней так и не выросли. Она стала очень ручной, отлично пела и прожила несколько лет, а когда погибла, мы, помнится, даже поплакали и похоронили ее в стеклянной коробочке из-под сигар.

Паша прожила у нас десять лет. Стала членом семьи. За эти годы она скопила (по тем временам) хорошее приданое. Мама была ее посаженной матерью, когда Паша вышла замуж за лесничего, человека трезвого и работящего. Она прожила с мужем до 1916 г. Он был взят на войну. Паша с детьми осталась солдаткой и стала работать лесником (лесник и лесничий – не одно и то же) вместо мужа. С войны она мужа не дождалась. Он погиб.

(Так вот, когда родители с Володей уезжали в театр), можно было и побезобразничать. Мы делали смешные рожи, мазались зубным порошком, хохотали, плевались, отрывали у лошадей-качалок хвосты. Бабушка выбивалась из сил, чтобы остановить сорванцов, но ничего не получалось. Нас сажали ужинать, чтобы поскорее уложить спать. Но какой там ужин! Брызги молока летят через весь стол, все нам смешно, мы едим, фыркая от смеха, скатерть вся залита и измазана.

И вот Паша догадывается позвонить у входной двери. «Мама идет!»

Мгновенно все безобразия прекращались, настроение бесшабашности сразу исчезало, и очень скоро каждый из нас в своей кровати.

Мама очень редко наказывала нас. Реже, чем бабушка, но ее нельзя было не слушаться. На другой день все шло своим чередом. Бабушка никогда не жаловалась, считая, что ее наказания довольно.

Офенпут и Гога. Этих людей никогда не существовало на свете. Офенпута выдумала я, Гогу – Миша. Офенпут прыгал с крыши с зонтиком и никогда не ушибался. Он защищал меня от врагов, стрелял в них жеванным хлебом из бамбуковой палки. Он мог расстегнуть пальто, махать им, как крыльями, летать под потолком. Он мог моментально весь зарыться в песок и т. д. Миша слушал мои выдумки, затаив дыхание.

Его Гога был менее интересен. Гога главным образом дрался и побеждал целые полки каких-то зверей.

Бывали дни шумных игр, баловства и проказ. Приходилось в углу постоять и похныкать о прощении. С Мишей бабушка расправлялась по своему методу: она схватывала его, садилась и зажимала его голову в коленях. А дальше ему отпускалась порция шлепков по усмотрению бабушки с нравоучительным сопровождением. Трудно сказать, кому из них было больнее: толстому, мягкому Мишке или больным бабушкиным рукам.

А меня в наказание мама сажала вышивать крестиком. Помню подушечку для иголок в ладонь величиной, которую что-то очень долго я вышивала. Наверное, срок наказания не бывал долгим.

Володя был старше меня на 9 лет. У него были более серьезные дела и интересы. Но он часто играл с нами с большим увлечением. С Мишей играть было не очень интересно: он был толстый, ленивый, долго сосал соску, висевшую у него на шее на шнурке. Его стыдили, но он прятал соску за ворот, уходил в уголок и там сосал. Когда соску прятали, чтобы отучить его, он хныкал и искал свою «Манечку».

Инициатива в игре всегда была в моих руках. Миша подчинялся, выполнял, что от него требовалось, иногда играл плохо, нехотя. Я дралась с ним. Он не злился, почти никогда не отбивался, сносил тумаки.

Лучше всего мы играли в путешествия. Составляли стулья, получался поезд. Надевали на себя разные вещи, – и свои, и взрослые – и ехали то в Поляну, то к Полинтичу в гости.

Полинтич. Павел Олимпиевич, молодой человек лет 23–25, большой друг отца, жил у нас подолгу. Он был сыном дьякона из города Гродно. Там он окончил духовную семинарию и приехал в Петербург поступать в консерваторию по классу скрипки или в Академию художеств. Он хорошо играл на скрипке и рисовал, но поступить никуда не сумел. На другой год он опять приехал и поступил в Духовную академию.

Полинтич был огромного роста и очень худой. Он привозил из дому массу фруктов, свежих и сушеных. Постоянно возился с нами, детишками. Я помню себя, сидящей на его огромной ладони. Он играл с нами, катал нас на санках, величал мою мать «петербургской мамой». Рисовал портрет моего отца, своего большого друга. Но этот портрет никогда не был повешен на стену: что-то в нем было не так.

Но Полинтич не обижался. Рисовал натюрморты. Это было много лучше. Сохранились его «Мухоморы».

Позже Полинтич стал священником и уехал в Африку. Я видела его в последний раз году в 1912–13-м. Он приехал к нам проститься. Был в черной рясе с крестом и академическим знаком на груди. Огромный, черный, совершенно чужой. Как и раньше, лицо его сияло открытой улыбкой, но между нами что-то встало. То ли я подросла и стеснялась, то ли это уже не был художник, у которого все в будущем. А это был «батюшка». Как жалко было, что друг потерян.

После его отъезда вестей от него не было. Как сложилась его судьба? Чем встретила его Африка? Папа как-то сказал: «Жаль нашего Полинтича. Уж не скушали ли его дикари?».

После того, как нам показали «Синюю птицу» в Народном доме, сказка вошла в наши игры. Однажды мы сделали в детской «море»: массу газет мы изрезали и изорвали на мелкие кусочки – это была вода. Купались, валялись, плавали, только было очень мелко!

Как-то мы делали торты из песка. Листики, камушки, хвоя – все украсило эти торты. Вошли в игру так, что начали есть. Как же было неожиданно невкусно – песок – не торт! И как обидно!

Володю я очень любила. Он был всегда ровный, ласковый, с ним было очень интересно. Вдруг скажет: «Пойдем на компромисс!» и ведет из комнаты в комнату. Мы ждем: где же это? А он заведет в темный угол и скажет: «Примите мой ультиматум!». – «Ну, давай, давай!» – «Сейчас!» И ведет к своему письменному столу. Вот уже несколько дней мама ругается, что в столе у Володи много хлама. Велит убрать.

Вот он где – ультиматум! Мы стоим около Володи. Он засовывает обе руки в приоткрытый ящик и с таинственным видом долго шарит там, отыскивая «ультиматум». Что-то извлекает оттуда в зажатых кулаках. «Кому?» – «Мне! Мне!» – «Получай!». И получаешь то кнопку, то сломанное перышко, то марку, то резинку. Не очень корыстно, но интересно. Попадаются иногда и хорошие вещи, вроде блестящей пуговицы или переводной картинки. Так проходит уборка ящиков стола. Наконец, дело доходит до черновиков Володиных сочинений, писанных карандашом. Листы писчей бумаги Володя делит поровну. Это очень годится: мы сядем к столу и будем чернилами обводить карандашную запись, будем писать так скоро, как пишет Володя. А сами писать мы еще не умеем. Однако учеба и у нас на пороге. Не помню, кто и как нас учил читать и писать. Помню, что мама усаживала нас списывать с детской книжки стишки. Мы сами могли выбирать текст. Я любила менять стишки, а Миша писал всегда одно и то же: «Овечки и барашки по полю гуляли, // Овечки и барашки травку собирали». Постоянство его вкуса определялось краткостью текста.

Позже мы ходили зиму к какой-то учительнице, к которой собиралось человек 12 ребятишек. Она рассаживала всех за длинный стол. Было страшно скучно и неинтересно. Нужно было много раз повторять одно и то же, писать по наклонным линеечкам. Что-то мы считали, решали какие-то задачки. А весной стал к нам ходить молодой студент Эльзенгер, милый, веселый, красивый. Он готовил нас к экзамену в 1-й класс гимназии. С ним было приятно и радостно. Даже Миша расшевелился. Мы занимались часа по два¸ причем раза три за это время учеба прерывалась, и мы для отдыха носились по комнатам. А иногда он рассказывал нам про свою мечту стать летчиком. Это в 1911–1912 гг., можно сказать, на заре авиации. Он и стал потом летчиком и воевал в первую германскую войну. К сожалению, этот наш милый друг погиб. Когда он уходил на фронт, мне было велено мелко-мелко написать на тонкой бумажке какую-то молитву. Потом Володя купил медальон, упаковал туда бумажку и вручил нашему учителю. Увы! Это не спасло его.

Осенью 1912 г. я выдержала экзамен в 1-й класс Петровской гимназии, а Миша – в гимназию Шаповаленко. Володя весной 1912 г. окончил Введенскую гимназию и поступил на юридический факультет в университет.

К началу

В ГИМНАЗИИ

 В 1 класс поступали с экзаменом по арифметике, закону божьему и писали диктант. Мой диктант пестрел ошибками. Водили нас, малышей, выпускницы в белых фартуках и пелеринах. Принятые счастливицы начали учиться. С 1-го класса была предметная система. Учили два языка – французский и немецкий. Было уроки пения, танцев, рукоделия, гимнастики. Гимнастика была ежедневно на больших переменах. Классная дама ничего не преподавала. Она воспитывала нас в лучшем смысле слова.

Наша Людмила Николаевна Сазонова была нашим добрым другом и требовательной наставницей. Мы ее очень любили и слушались. Во всем был удивительный порядок. В раздевалке малышам помогали нянечки. В классе большое хозяйство – шкафы со второй обувью, с учебными принадлежностями и книгами. И все всегда на месте.

На уроках всегда порядок. Иногда на урок приходила начальница гимназии. Она садилась к окну с рукоделием и в работу учителя не вмешивалась. Нас привлекала каждый раз новая красивая вышивка, и мы не подозревали, что так осуществляется контроль за работой учителя и гимназисток.

Часто заходили родители, в том числе и мой отец. Они беседовали с Л. Н., но никогда не при нас, а где-то еще. Мной были довольны. Видимо, маленькие проказы в счет не принимались. Так благополучно я кончила 4 класса.

Лучшими месяцами детства были летние месяцы в Поляне на берегу моря, потом в Песчанке у дедушки, и, наконец, во Владимировке (ст. Раздельная), где мы поселились с весны 1908 г. в своем доме.

Один раз Володя катал нас на лодке. Он сидел на веслах, и мы медленно двигались в густых, высоких камышах. Мы с Мишей выдергивали блестящие камышинки, перегибаясь через борт. И вдруг, случайно повернувшись, я вижу, что Миши нет. Он вывалился. Спасибо, суконный кармашек для платка не утонул, а плавал. За кармашек Володя и вытащил Мишу. Глубина-то была чуть выше колена. Барахтаясь целыми днями в воде, мы не умели плавать.

Никто из нас, детей, не знал, как работает отец. Мы знали, что папа и дедушка работают на Трубочном заводе. О работе дома никто не говорил. Мы знали отца в вышитой рубашке. Он любил дома постолярничать, устроить домашний спектакль или маскарад, свозить нас в театр, помочь нам и нашим друзьям в учебе. Он любил посмеяться с нами, пошутить. Шутки выходили иногда и за порог дома. Был, например, такой случай. Все дачники-службисты по утрам завтракали, поглядывая в окно. Если М. М. пошел на станцию, пора. Он идет не спеша по лесу, помахивая тросточкой, и обязательно вовремя поспевает к поезду. По дороге его догоняют (другие), и все вместе приходят на станцию.

Однажды отец выскочил, завязывая на ходу галстук. Спрятавшись в ближайших кустах, он наблюдал, как больше десятка мужчин пронеслись галопом мимо него. Он вышел на дорогу и неторопливо двинулся в путь. До поворота дороги он видел, как все бегут без оглядки. Спокойно дойдя до станции, он вежливо раскланялся со взмокшими от пота людьми. Кто расстегнул воротничок, кто обмахивался шляпой. Все смеялись, что стали жертвами обмана. Долго Поляна веселилась по этому поводу, но все равно утром равнялись по отцу. Он был дачным хронометром.

А мы все же не знали, хорошо или плохо, легко или трудно работает отец. А работал он совсем нелегко: кроме должности лаборанта он был представителем фирмы Фирта. Заключение договоров, сделки на поставку стали, контроль за своевременностью и еще, и еще что-то. Все это после завода. Встречи с дельцами в ресторанах. Опоздания домой. Случалось, что ночью мама уходила на станцию встретить его, беспокоясь за него страшно. С некоторых пор папа стал покашливать. Доктора запретили табак и выпивку. Плохо было с сердцем, был хронический бронхит.

Отец не слушался. Он много курил и, никогда не напиваясь, всегда выпивал за обедом и вечером по рюмочке. Дедушка посылал Василия в Поляну отвезти корзину пива, и целое воскресенье папа и дед потягивали холодное пивко.

В 1908 г. отец купил большой дом во Владимировке, чтобы поселиться за городом на хорошем воздухе на круглый год. Собственно, это был сруб, не отделанный внутри. Отделывали его, нанимая людей и собственными силами. Получилась большая, удобная квартира, расположенная на двух этажах. Сосновый лес, большой участок земли, цветники. А между тем поездки на работу и домой стали занимать часа по два в день. Вставать приходилось рано, возвращаться домой поздно. Папа все больше кашлял, плохо спал. Спал почти сидя. Вставал курить, глотал разные лекарства, а серьезно лечиться не хотел. Ездили в гимназию и мы трое.

(Здесь вклеена фотография внутреннего дворика. Вклеена, судя по почерку-подписи позднее, чем написан текст).

Подпись:

«1910 или 1911 год. Станция Раздельная, пос. Владимировка. Высокая улица, дом 27. На скамейке мама – Антонина Карловна. Эту фотографию я послала в Харбин, где жил мой брат Володя с семьей в 1927 году. Это было последнее письмо. Володя с семьей вернулся в СССР в 1947 году».

Было досадно, как много времени берет дорога. Все подруги сели на трамвай – и дома, а мы трамваем добирались до Новой Деревни, до вокзала и сидели в поезде до его отхода. Покупали что-нибудь перекусить, что-нибудь читали и после 4-х часов добирались домой. 17 верст поезд тащился 45 минут. Пока обед, уроки, и на воздух совсем нет времени выйти. А утром затемно вставать и опять путешествовать.

Приморскую дорогу шутя называли самоваром. Придет поезд, возьмут паровозик, перевернут, вытряхнут золу, насыпят (!) нового угля, и снова закипит самовар. Таких паровозиков сейчас нигде не увидишь, только на фотографии. И шла эта дорога от Новой Деревни до Сестрорецка километров 45. Принадлежала Приморская дорога графу Стембокфермору, большому богачу и дельцу. Ему же принадлежали лесные и болотные земли, по которым и была проложена эта дорога. В начале века граф решил распродать свои земли мелкими участками. Конечно, он сам этим не занимался. Вот поселок Владимировка. Он был распланирован, разделен на правильные небольшие участки, которые охотно были раскуплены. В том числе, участок, где был дом отца.

Место было хорошее: сосновый лес, близко берег моря и от Петербурга всего 17 км.

На всех участках были колодцы с хорошей питьевой водой. Почва песчаная. Кругом – нетронутые леса, полные грибов и ягод.

Шли годы, мы подрастали, расширялся круг интересов. У всех книги, все читают. Много журналов. Читаем каждый про себя, а бывает вслух. Много сверстников-друзей. Готовятся шумные и веселые праздники, маскарады, спектакли. Нарастают учебные трудности. И со всем мы идем к моему отцу. Он обсуждает с нами всю подготовку к праздникам, он помогает нам поставить спектакль, он дарит нам новые книги, и он же помогает нам по математике. Нам всем, т. е. и своим детям, и всем нашим друзьям.

Раза два в год нас возили в театр. На всю жизнь запомнились пьесы Островского в Александринском театре с участием Давыдова, Варламова, Савиной, Мичуриной, Стрельской.

Помнятся мне некоторые зимние вечера, когда Володя и отец садились играть в четыре руки. Или Володя аккомпанировал, а наша юная ватага пела все, что придется, хором: и цыганские романсы, и русские песни, и что-нибудь серьезное из опер.

А в снежные тихие вечера мы выбегали на горку с санями, ледяшками и дощечками. Горы (горки?) были на каждой улице поселка. И в этом была рука моего отца. Он был председателем общества благотворительства. Было организовано пожарное общество, проведено в поселок электричество и в том числе построены горки для ребят. В пожарной дружине состояли почти все молодые мужчины поселка. Состоял и Володя. По трубному сигналу мчались добровольцы-пожарные (на обороте страницы наклеены визитные карточки: «Владимир Михайлович Веселухин» и «Зинаида Ивановна Веселухина» и дата – 1926 год), ехали бочки с водой, пожарная машина, насос, и отовсюду неслись ребятишки. И мы тоже. Все горевшие дома сгорали полностью, хотя их добросовестно обливали водой. После пожара сваливали печные трубы, потому что страховку полностью не выписывали, если трубы оставались стоять.

К началу

ВЛАДИМИР ВЕСЕЛУХИН

 Когда Володе исполнилось 18 лет, о нем вспомнили старики Яннесы. Они скопили порядочные деньги, и хотели завещать их внуку при условии, если он сам приедет к ним. Я не знаю, насколько Володя был осведомлен о своем отце и его родителях. Он у них никогда не бывал, и никто о них никогда не говорил. И вот я помню, как однажды мама и отец о чем-то с ним совещались. Володя плакал и от чего-то отказывался. Он говорил: «Нет у меня другого отца, и нет других бабушек и деда». Одним словом, Володя отказался от знакомства и, выходит, и от наследства. Яннесы завещали свои деньги на эстонскую церковь.

Мне кажется, насколько я понимала в 9 лет, что родители были очень довольны решением Володи.

Володя в юности был очень хорош: и красив, и общителен, всегда готов составить компанию. С ним было интересно и весело. И в то же время он был трудолюбив, принципиален и серьезен. Он много читал, никогда не обращался за помощью в учебе. Вот таким я его помню.

Печально мне было слышать от его дочери в Перми, что к старости он совсем переменился. Жизнь его не баловала, и он потерял светлое стремление к радости. В своей семье он часто раздражался и ворчал. После ухода с военной службы, году в 20-м, прослужив лет 6, он снова сел за книги. Работал и заочно учился. В результате он окончил институт архитектуры, получил звание инженера-архитектора и вполне овладел английским языком. Дома он постоянно был недоволен порядками, установленными женой, был не согласен со вкусами дочери. Сердился, но ничего не мог изменить. Часто заходили в гости люди, неприятные ему. Их радушно встречали, а он уходил к своему столу и углублялся в бумаги. Он не был доволен браком дочери, огорчался наличию ее поклонников (в том числе и знакомством с Марком Друтом).

«Если б у нас было две жизни, их обе взяла бы Ксеня» – говорил он жене (это со слов Зинаиды Ивановны).

Он хотел, чтобы Ксеня получила профессию прикладного характера, а мать настояла на колледже, и Ксеня стала преподавателем английского языка.

Когда в 1947 г. Володя с семьей должен был вернуться в СССР, он очень волновался: все, что происходило здесь, у нас, он знал только из печати. Ему хотелось, наконец, опять обрести Родину, быть как все советские люди. Много титулованных проходимцев и жуликов видел он в эмигрантском мире. Хотелось стряхнуть все это, вернуться домой, отдать все свои силы и знания, вернуть себе право гражданства и пр. А Зинаида Ивановна и Ксеня готовились к поездке в СССР иначе. Они тоже относились к этому, как к празднику, но по-своему. Они обновляли свои туалеты и шляпы, закупали в запас белье. Кто его знает, можно ли там достать, что захочется? Володя бранился. Много ссорились. Парадность, модность, элегантность казались ему неудобными, он боялся, что жена и дочь среди простых людей будут как белые вороны. Но женщины делали свое. Зинаида Ивановна упаковывала в сундуки и ящики много лишнего и ненужного. Володя ничего не мог сделать. Довольно бы нескольких чемоданов. Нет, привезли все, что хотела Зин. Иван. Вот так сложились отношения в этой семье.

Умер Володя внезапно. От сердечного приступа. Это был период, когда Ксеня решила поехать к своему мужу, который бросил ее и намеревался организовать другую семью. Ксеню отговаривали о поездки. Но она не слушала. Был назначен день отъезда, был взят билет. И вдруг неожиданная смерть отца. Следом заболела и попала в больницу Зин. Иван. Ксеня не поехала – осталась.

Жалко…

Незадолго до смерти, после ампутации ноги, Зин. Иван. стала говорить о Володе. Раньше, за всю болезнь, она о нем никогда не вспоминала. А тут вдруг надумала. «Нет, я не была счастлива с Володей». А потом вдруг: «Я великая грешница». Я испугалась возможности узнать какую-то старую семейную тайну. Зачем трогать старое?

Я сказала: «Зиночка, я не гожусь в душеприказчики. Ты поправишься, и будешь жалеть о минутной слабости, о сделанных признаниях. Лучше не надо».

Немного погодя Зинаида Ивановна сказала: «Еще я тебе скажу. Много горя, тревог и невозможности изменить что-то» …» Володя как-то сказал мне: «Если б у нас было две жизни, Ксеня и их взяла бы»… Я, как умела, старалась успокоить бедную Зин. Иван.

У нее была ампутирована нога выше колена, был диабет, инсульт, и еще, и еще. Мученица, бедняжка. Запись результата вскрытия после смерти занимала целую страницу.

Немного позже Ксеня упрекнула меня, зачем же я не захотела узнать, какой такой грех тяготил ее мать. Но ведь от признания легче не будет. Все, что мы сделали в прошлом, в настоящем изменить нельзя.

(Эта запись сделана гораздо более крупным и неуверенным почерком, видимо, много позже).

К началу

1914 ГОД

 Подошел 1914 год – война. Володю призвали в 1915 г. Он учился в университете, на юридическом факультете. И вот ушел в армию. Потом юнкерское артиллерийское училище и Западный фронт. Ушел на фронт и дядя Вася. У отца на заводе началась гонка. Отец часто простуживался, хворал, кашлял, но бросить по болезни работу не мог. Он глотал разные лекарства, мама ставила ему на ночь банки. Жизнь дома потеряла свою праздничную беззаботность.

Семья была большая: отец, мать, бабушка Тереза, Вас. Кирилл., мы с Мишей. А работал один папа. Дед и бабушка Вера зиму 1915–1916 года решили пожить в Песчанке. Дед на пенсии, Тюлягины уехали в Иркутск. Вася на фронте. К нам, во Владимировку, бабушка с дедом наведывались редко. В апреле 16-го года они приехали неожиданно и привезли некоторые вещи в расчете пожить подольше. Дело в том, что дедушка в Песчанке все похварывал, а лечиться там было не у кого. Дедушка очень плохо выглядел, очень ослаб и похудел. Их поместили в комнату мальчиков, а Миша перешел на раскладушку к бабушке Терезе. Каждый день приезжал доктор, прописывал разные лекарства. Но дедушке становилось все хуже: он жаловался на не перестающую боль в груди. Недели через три он умер. Ему было 65 лет. Похоронили его за Сестрорецком, в дюнах.

Мы, дети, впервые столкнулись с семейным горем: был дед – милый, интересный, ласковый. И нет его.

Служат панихиду, а потом мы все едем провожать его в дюны. Это километров 25. Целый поезд извозчиков.

Бабушка Вера решила Песчанку продать. Мы с ней и Вас. Кирилл. поехали туда вскоре после смерти деда. Как всегда, поездом до станции Поповка, часа два. Потом конка от вокзала до Песчанки. Еще минут 45. Дорога долгая, нудная. Зато в Песчанке чудо как хорошо: пахнет землей, сыростью, сосной, молодыми березовыми листьями. Во мху краснеет прошлогодняя брусника, особенно сладкая и вкусная. В теплых уголках, на солнышке молодая крапива и цветет мать-и-мачеха, крошка, вестница весны.

Взрослые возятся в доме, упаковывают и складывают вещи, а я могу целый день быть в парке. Неожиданно, неизвестно откуда мне сопутствует какая-то молодая дворняжка, смотрит в глаза, просит есть. Приблудилась в Песчанку и рада, что я угощаю ее хлебом. Мы вместе сидим на солнышке или на многочисленных березовых скамейках, построенных везде в парке Васей и Володей. Греемся, слушаем птичьи голоса, едим бруснику. И удивительно: ничего не осталось в памяти от этого последнего пребывания в Песчанке. Ни как увозили на подводах мебель, ящики и сундуки… Везли к нам, во Владимировку, на чердак. Ни как бабушка Вера с Вас. Кирилл. ликвидировали это насиженное гнездо, так сказать, подводили черту под долгим и хорошим периодом своей жизни. А вот случайная дружба с бродячей дворняжкой запомнилась. Мы сами были на пороге развала, бездомности.

Песчанка была продана. Туда больше никто из нас не поедет.

К началу

УМЕР МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ

 В мае папа заболел воспалением легких. Ему было плохо: не помогали лекарства, к которым он давно привык, ни компрессы, ни банки. Он сидел в подушках, в груди у него свистело и хрипело. Он без конца кашлял и дышал с трудом. Мама поручала мне делать ему уколы. Кипятили шприц, и я вводила ему лекарства. Он говорил, что скоро поспеет редиска, которую мы вместе посеяли в парнике. Спрашивал, зацвела ли земляника. Просил запрещенную папиросу «покурить бутафорски», т. е. подержать незажженную папиросу в руках и во рту. Жизненные интересы не оставляли его.

Дома все были страшно напуганы, ходили на цыпочках, говорили шепотом. И не зря: ведь только что умер дедушка. Папу считали счастливым: он родился в «сорочке». Она была засушена и зашита в замшевый мешочек, и отец носил его вместе с крестом. Ему было 37 лет.

Болезнь тянулась конец мая, июнь. Началась водянка – ноги стали как бревна. Врач вставил под оба колена трубочки, через которые капала вода в подставленный таз. Опухоль уменьшилась, но на правой ноге около прокола появилась краснота, поднялась температура, начался бред.

Имя Володи не сходило с уст отца.

Володя на фронте. То есть от него вести, то нет. Отец беспокойно метался. Временами сознание возвращалось к нему. В одну из таких минут он позвал к себе меня и Мишу. «Живите и будьте счастливы», – сказал он и перекрестил нас. Мы поняли, что он прощается с нами.

К ночи ему стало совсем плохо. Никто не спал. Я тихонько пробралась вниз, в столовую, где висела икона Спасителя. Нам говорили, что это чудотворная икона. Она была темного письма, в простом дубовом окладе. Я не по-детски молилась о здоровье отца. Так молилась, как, я видела, молился перед сном отец.

А утром 10 июля отец умер. Наверное, для меня эта ночь была последней, после которой вера в бога пошатнулась. Если молитва не доходит до бога, если нельзя спасти отца, значит, пусто в небе, иначе бог сжалился бы и помог.

Папу хоронили в дюнах, рядом с дедом. В оградке было много свободного места. Мать и бабушка Вера сказали, что это их места. Увы! Ни та, ни другая не погребены там.

Началось сиротство. Только взрослая я сумела понять и оценить, что случилось в нашей семье. Как горько, бедно и неприютно стало нам всем. Это-то и есть сиротство – незащищенность, потеря опоры, голодный и непонятный завтрашний день. Не у кого спросить совета, никто тобой не интересуется, никому ты не нужен. Радостное, беззаботное детство кончилось.

На лето нам было задано сочинение на тему стихотворения Лермонтова «В минуту жизни трудную». Такое сочинение я не могла написать после смерти отца. … «молитву чудную»… , «… и верится, и плачется, и так легко, легко»…

Все стало фальшиво, надуманно, враждебно, а посоветоваться не с кем. Надо было решать самой. И я решила: не будет ни одной строчки!

Мы никогда не думали раньше, что на свете есть такие же дети, как мы, которые с самого рождения были сиротами. Что наше горе – большое и тяжелое – это еще не самое дно. У нас, хорошо или плохо, есть возможность учиться. Мама со временем одумается, возьмет себя в руки. У нас все же есть мама.

Вечером, после похорон отца на несколько дней приехал Володя. Я заболела дизентерией. А мама была не мама, а какое-то неразумное существо, выплакавшее все глаза. С утра она уезжала в дюны на могилу отца и возвращалась вечером усталая, безразличная ко всему.

Володя уехал опять на фронт. Я поправилась. Нужно было жить. Бабушка Вера, жившая с нами после смерти деда, стала собираться в Иркутск, к Тюлягиным (семье ее дочери Веры). Никто не заботился о нас с Мишей, о бабушке Терезе и Вас. Кирилл. В. К. колол чурочки, мы с ним готовили что-то вроде обеда. Оставляли к вечеру и маме с бабушкой Верой.

В сентябре бабушка Вера уехала в Иркутск, к дочери – тете Вере.

Поздней осенью Володю опять отпустили домой ненадолго по вызову мамы. Надо было обсудить и устроить нашу жизнь дальше. Решили разделить нижнюю и верхнюю квартиры, и нижнюю сдавать жильцам.

Мы не знали, что это последняя встреча с Володей. Володя свозил меня в Народный дом на «Жизнь за царя» с участием Шаляпина. Это было целое событие после ряда долгих неустроенных дней. Вдруг такой милый большой брат, все так парадно, интересно. Музыка знакома, это тоже большое удовольствие.

Мы не знали, что только через 50 лет, когда не будет в живых мамы и Володи, увижу его могилу с большим мраморным памятником.

Жизнь, как миг. Юный, прекрасный, живой, всем нужный; трудится, заботится… А годы берут свое: уходит сила, здоровье и красота… и конец. Будущего уже нет для тебя, а прошлое темнеет и забывается. В настоящем круг все уже: одно не под силу, другое тебе не принадлежит.

К началу

1916 ГОД

 1916 год шел к концу. Два года тянулась война. На фронте было плохо, и в тылу плохо. Во всех семьях трудно жилось. Большинство мужчин было в армии. Все стало дорого.

У нас в семье продолжалась неразбериха. Мама металась, совсем не интересовалась, что творится дома, как живут двое детей и двое стариков. Тот дом, который так любовно создавался вместе с мужем, опостылел ей. Она нигде не находила себе места.

Мы ездили в Петроград в гимназии. Случалось, и без завтрака. Вечером с Вас. Кирилл. топили свою шведскую плитку и что-нибудь варили. Продуктов становилось все меньше. Иногда варилась кислая капуста без всякой приправы да по кусочку черного хлебца. Вот и обед. Все исхудали, особенно старики. Бабушке Терезе было 81 год, В. К. – 80.

В нижней квартире жил барон Шриппен фон Вигансхоф. Потом он исчез. От полиции и из газет мы узнали, что это был вор и убийца, скрывавшийся в дачном месте.

Нас, ребят, мама ни в чем не ограничивала. Нижняя квартира стояла пустая, и мы приглашали своих друзей играть и танцевать под граммофон. Уроки учили плохо, как-нибудь. Приблизительно в декабре маму пригласили письмом из гимназии, где учился Миша. Ей сообщили, что он исключен за непосещаемость в течение 3-х месяцев. Мы с ним вместе приезжали ежедневно в Петроград, а дальше я уезжала на трамвае, а он делал вид, что не может сесть. Возвращаясь к поезду после уроков, я заставала Мишу уже на вокзале. Ему было 13 лет. Он свел знакомство с девушками лет 16–17. Они без дела постоянно околачивались на вокзале (назвать вещи своими именами мы не решаемся!). Миша пересаживался на поезд, идущий в Финляндию, ехал до Оллино. Выходил там. Закупал конфеты и пряники, которые там были дешевле. Вез их обратно в Петроград и продавал. «Основной капитал» откладывал на завтра, а «прибыль» съедал со своими компаньонами и компаньонками. Так шло 3 месяца. Каждую неделю мама подписывала дневник с хорошими оценками и думала, что все идет хорошо.

Что было делать? По протекции мама устроила Мишу в реальное училище, закрытое учебное заведение. Только в субботу домой. Мише там было очень плохо. Он отстал на целое полугодие и не мог наверстать упущенное. Вокруг Миши сорганизовались разные сорванцы. Они грубили, ленились, тайком курили. Мишу в наказание оставляли без отпуска домой. Он все больше и больше озлоблялся и делал все назло. В начале весны его и отсюда исключили. Он был главарем группы, решившей выкрасть из сапожной мастерской новые сапоги в обмен на старые, которые были на ногах. Были пойманы на месте преступления, и Миша опять оказался дома. Зима 1916–1917 года была тяжелой. Улицы заполняли очереди за хлебом. Люди простаивали целые дни. Столица жила напряженно, в воздухе висело беспокойство, неуверенность в завтрашнем дне. Ходили слухи, что немцы возьмут Петроград. Главной заботой каждой семьи стали продукты – хлеб. Все остальное отошло на второй план, в том числе и образование. Второе исключение Миши мама встретила без гнева, а как-то растерянно.

На следующий год она решила устроить нас в коммерческое училище, которое было в Разливе. После февральской революции ей было страшно отпускать ребят в город на целый день. А до Разлива 8 километров поездом, а можно и пешком.

Я страшно жалела Петровскую гимназию. Это не была аристократическая гимназия. Здесь учились дети любых общественных слоев, кто мог платить за обучение.

Лето я готовилась с одним студентом по математике для программы коммерческого училища, и осенью мы с Мишей оказались в Разливе. Училище было смешанное: для девочек и для мальчиков. Помещение было плохое, парты неудобные и грязные, форма не обязательна. Порядка нет. У некоторых мальчишек уже пробивались усы. Они табунились на задних партах и делали там, что хотели. Одним словом, после Петровской гимназии было хуже худого. А что делать? Обратно не вернешься. Надо учиться.

Второй год мы жили без папы. Жили плохо. Мама стала больше заботиться о нас, голод все усиливался. Пенсии, которую платил завод, не хватало. И вот однажды от нас ушел Вас. Кирилл. Куда он ушел, такой старик? Сказал, что поступил в дворники. Очень, очень было больно и жаль. Как же это получилось? Почему мама позволила? Ничего мы, дети, так и не узнали и не поняли. Просто ушел.

Что-то мама готовила. Она переписывалась с Володей и с Тюлягиными и поговаривала о возможности отъезда. В нижнюю квартиру переехал пожилой человек с женой. Люди, по-видимому, почтенные и благонадежные.

В октябре заболела бабушка Тереза, и мама ее устроила в Петрограде в больницу. Мама ездила к ней каждый день и говорила, что бабушка очень скучает, чувствует себя плохо, много плачет. Нас в больницу не пускали. Умерла бабушка, так и не повидав нас, одна. И на ее похоронах мы не были. Была одна мама.

Бабушка Тереза даже сейчас, через полсотни лет, перед моими глазами. Вот она выходит с мамой из парадного. На ней песочного цвета тальма с чудесными шелковыми аппликациями, очень изящная и очень старомодная. Наверно, это сохранилось еще со дней ее молодости. Бабушка маленькая, горбатая. Голова у нее набок, она смотрит как-то снизу вверх. У подъезда извозчик. Вот мама усаживает бабушку, и они отправляются на станцию. Дальше поезд. Опять извозчик. И больница… А больницы она всю жизнь очень боялась.

Помню последний год жизни бабушки. У нее было очень плохо с глазами. Глядя в окно со второго этажа, она спрашивала, почему по двору стал ходить паровоз. А ходили гуси. Мы говорили: «Это гуси», а бабушка сердилась и не соглашалась.

Без работы она не могла жить. Но ее вязанье никуда не годилось. Весь рисунок перепутан, а она не замечает. И вот мы с мамой стали распускать ее кружева и прошивки, предназначенные на шторы. Немного полежат клубки, и нитки распрямляются. Тогда можно их снова дать бабушке. Сначала она не замечала нашего плутовства и опять вязала. А потом стала замечать и даже спрашивала, не верила маминым отговоркам. И работала, работала…

Вот прошло более пятидесяти лет. Только я одна помню бабушку Терезу. И сохранились щипцы для сахара (к сожалению, не сохранились). Это были ее щипцы. И более ничего…

К началу

В ИРКУТСК

 Готовился отъезд в Иркутск. Все вещи перетаскивались на чердак, укладывались в сундуки и шкафы и запирались. Вещей было много. Все дорогие, хорошие. Предполагалось, что мы трое – мама, Миша и я – переживем голод в Иркутске и через годик вернемся домой.

15 октября 1917 г., почти накануне Октябрьской революции, мы сели на поезд. Багаж – самое необходимое. Несколько чемоданов, то, что мы сами можем нести. Дом и все вещи, запертые на чердаке, были доверены на сохранение нижнему жильцу.

Как только колчаковщина отрезала Сибирь от Петрограда, началось разграбление дома. Начал это жилец. Он отобрал все, что было наиболее ценного, и уехал. Дальше на чердак ходили все соседи, кто хотел. Тащили решительно все. Чердак быстро опустел. Только в углу, под крышей нечаянно сохранился старый красный альбом со снимками моего отца, который в 1922 г. мама нашла и отдала мне. Мама видела на окнах соседей наши занавески, связанные бабушкой Терезой. В чужих квартирах – наше пианино и всякие вещи. И никто ничего не хотел отдать маме, потому что все это было «бесхозным», так сказать, общественным достоянием. И в доме маме не позволили жить, потому что там поселены по ордерам люди, а дом сдан в аренду исполкомом. Вот такая судьба отцовского дома и вещей. Все пошло прахом.

Но по порядку.

Итак, мы едем в Иркутск. Тесно, скандально, людей выше возможности, но все-таки поезд идет и идет с людьми в вагонах и на крышах. На каждой станции людей садится больше, чем выходит. Солдаты, мешочники и такие, как мы, горемыки, потерявшие привычную, устоявшуюся жизнь.

Что ждет нас в чужом городе? Нужны ли мы Тюлягиным? Где придется учиться? На какие средства мы будем жить?

В 13–14 лет многое не осмысляется глубоко. Но боязнь и тревога коснулись и нас.

Недели через две мы добрались до Иркутска. Я не помню, как нас встретили. Нам отдали комнату в большом особняке, который снимали Тюлягины.

Главное в это время – это возможность досыта питаться. Мы наголодались, и аппетит был бесконечным. В Иркутске еще не было голода. Мишу мама устроила в городское училище. Я пошла в 1-ю Хаминовскую гимназию в 5-й класс. В конце ноября в Иркутске произошел переворот. Это была война между юнкерами и рабочими. Город обстреливали с левого берега Ангары. Юнкера закрепились в Белом доме (Белый дом – это дом губернатора). Снаряды разрывались в разных местах. Кое-где начались пожары. Нас, ребят, запрятали в подполье. Оно было огромное, почти комната. Натащили туда всякие вещи. Туда же приходил к нам сын хозяина дома – Валя Джелалянц, хороший парень, года на два старше нас. Был он некрасивый, немного косой, но душевный и умный.

На третий день стрельбы в город с левого берега сумели ворваться Черемховские шахтеры. Юнкера отстреливались из губернаторского дома. Черемховцы выгоняли из домов на набережной всех жителей, собираясь поджечь все вокруг Белого дома. Советовали ехать на станцию Иннокентьевскую, за 7 верст от Иркутска. Там есть большой поселок.

Выгнали и нас. И мы все ушли. Очень торопились, хватали подушки, одеяла, одевали все, что только можно. Из дома и из флигеля набралось нас 12 человек, из них двое детей в колясочках, двое стариков. Поплелись по понтонному мосту на вокзал в Глазково, откуда шла пальба. И поездом добрались до Иннокентьевской. Тут нас приютили в собственных домиках железнодорожники.

Через несколько дней пальба кончилась. Юнкеров выбили из их оплота. И беженцы потянулись обратно в город. Покинутые дома были разграблены... Оставшиеся вещи изломаны и изуродованы: оборваны струны у рояля, разбиты зеркала, изорваны и истоптаны нарядные платья и белье.

Мама сняла комнату в доме доктора Тихонова, с дочерью которого я училась. Доктор был в чине генерала. Очень общительный и добрый человек. По вечерам мы с Олей играли в 4 руки, а доктор играл на флейте.

Доктор не испугался большевиков, по-прежнему остался работать в госпитале. Его никто не преследовал, только дали в госпиталь комиссара.

Мама понемногу продавала золотые вещи, подаренные отцом, и на это мы жили.

В городе становилось все более беспокойно. Ночью на улицах убивали и грабили. Иркутяне организовали ночное патрулирование. Доктор тоже дежурил в свою очередь. Во время январской стужи он простудился и захворал. Его жена, толстенькая, изнеженная женщина, ничего не привыкла, не умела и не хотела делать. Она растерялась. Врачи госпиталя один за другим приходили, приносили лекарства, совещались. Дело приняло плохой оборот. Через несколько дней доктор умер.

Священник, монашки, панихида, слезы Оли и ее матери, похороны… и тоже осталась осиротевшая семья.

Весной в соседнем доме собирался уезжать на Алтай один человек, занимавший подвальную квартиру. Он искал покупателей, которые заплатили бы золотом. Мама предложила ему дорогие бриллиантовые серьги, и мы получили две небольшие комнаты, большую переднюю, кухню, словом, собственную квартирку в подвале и кое-какие нужные вещи: тахту, кровать, стулья, столы, посуду. Отапливалась квартира русской печью. И начала мама готовить обеды для сторонних людей. Нахлебники нашлись, а прибыль нам была в том, что мы были сыты. Но нужно было и работать. Утром мама на рынок, а я в гимназию. В обед помочь накормить чужих людей и убрать посуду, а вечером уроки. Так шло до весны. А весной мама сказала, что два года мне доучиваться не придется. Надо будет начинать работать. Миша тоже будет работать. А я решила впервые (пойти) против воли мамы. Летом я села за книги. Я решила подготовиться по всем предметам за 6-й класс и осенью сдать экстерном в 7-й. По математике и физике мне помогал Валя Джелалянц. Помогал по-дружески, толково и бескорыстно.

Подстегивала нужда, и мы с ним осилили немалую работу. Осенью я сдала все предметы за 6-й класс, и родительский комитет освободил меня, сироту неимущую, от платы за обучение. Мама согласилась, чтобы я кончила гимназию.

Я была в большой дружбе с Олей и Валей Джелалянцем. Часто мы уходили на Ангару, в сквер, переезжали на степной берег Ангары на плашкоуте по быстрому току голубой Ангары рядом с рыжим, мутным Иркутом. Нам с Олей было по 15 лет, Вале – 17.

Однажды Валя сказал, что влюбился и приведет к нам свою девочку. Маленькая, беленькая, ужасно заурядная. Рядом с нами, фантазерками, много читавшими, любящими природу, музыкальными, эта девочка… Мы не одобрили Валин вкус, но не могли обидеть друга и молчали. Отношения стали холодными. Валя звал ее Милюней.

Ранней весной Иркутск перешел в руки колчаковцев. Открылись магазины, появились разные товары, гремела бальная музыка. Офицеры веселились. Особенным успехом пользовались чехи, народ рослый, красивый. Множество девушек потеряли головы. Справлялись свадьбы. И без свадеб любовь царила вокруг.

Нам с Ольгой было не до балов.

Среди моих соучениц были хорошие девушки, которые вышли замуж за чехов. Чехи должны было со временем вернуться на родину. Предполагалось, что и их русские жены уедут с ними.

Когда Красная армия стала теснить колчаковцев на восток, чешское командование договорилось с наступающей Красной армией, и (она) помогла захватить Колчака. Белые отступали в большой панике и спешке. Чехам было разрешено выехать эшелонами во Владивосток, откуда они через океан будут двигаться домой. Воинский эшелон имел в конце состава несколько вагонов для семей. Молодые жены, их матери и бабушки, багаж женщин заполнили вагоны.

Вагоны заперли. Шли долгие часы, а поезд все стоял и стоял. Наконец, всех стало беспокоить ожидание. Стали стучать в окна и в двери, и спрашивать, скоро ли отправка. И вот явилось железнодорожное начальство, отворили двери и сообщили, что воинский эшелон давно отправлен, и женщины должны выгружаться. Стало быть, мужья уехали.

Еще весной Валя познакомил меня с Женей Лури, который кончал реальное училище. Женя – очень красивый брюнет, читал стихи Блока, Лермонтова, Бальмонта. Это была моя первая любовь. И его тоже.

А мама не позволяла уходить вечером из дому. Как нам встречаться? Мы надумали очень хорошо: «я решила говеть». Мама радовалась моему возвращению к религии и позволила ходить каждый день в церковь к вечерне. А в церкви уже ждал Женя, и мы уходили по Большой улице или по Графкутайсовской. Час идет служба в церкви. Час на дорогу. Такой официальный, для мамы, подсчет. А вечером надо как следует приготовить уроки. И на все хватало и времени, и сил. Часто сходились все друзья вместе и шагали по весеннему морозцу градусов в 20–25.

Весной же я познакомилась с Колей Алешко из горного училища. Он тоже кончал. Коля мне не нравился, но он был очень работящий, во всем умелый и серьезный.

Родители Жени жили в Бодайбо, родители Коли – в Новониколаевске.

Подошли экзамены. Все выпускники сели за книги. День за днем сваливали с плеч предмет за предметом.

В этот период Миша совсем отбился от семьи. Он поступил работать электромонтером в клубе. У него завелись свои знакомые и друзья. Домой он приходил поесть и поспать, и то не всегда. Моими друзьями он не интересовался и никогда не бывал с нами.

После экзаменов, получив аттестаты, мы еще недолго были вместе, а потом Женя уехал в Бодайбо, Коля – в Новониколаевск. Оля засела готовиться в университет, а я поступила на первую службу – делопроизводителем в Отдел топлива. Это была противная работа: десятки, сотни нарядов на вагоны под уголь. Начальник – старый чиновник, человек угрюмый и молчаливый. Он учит писать скучнейшие отношения отвратительным, нечеловеческим, канцелярским языком. «Забыть надо литературный язык, деловая речь имеет свою обязательную форму», – скрипит он. И я пишу, веду входящий и исходящий журналы, подшиваю бумажки. Жалованье маленькое, но все же это первый свой заработок. Позже, году в 20-м я работала в штабе ВОХР. Эту буквенную очередь я научилась бойко отстукивать на машинке.

Осенью вернулись в Иркутск и Женя, и Коля. Время и расстояние помогли мне объективно посмотреть на этих двух друзей. И, как известно, Коля, потом Николай Александрович, потом Отец, потом Дед, Дедок стал моим спутником.

Коля жил на квартире недалеко от нас. У него была работа у золотопромышленников Громовых. Он приводил в порядок огромную их библиотеку, а потом минералогическую коллекцию. Это давало ему заработок, на который он жил, а иногда и немного отсылал родителям. Там было 9 человек детей.

(Сколько я помню, отец неоднократно перечислял своих живых братьев и сестер: Валентина, Александр, Николай, т. е. он сам, Мария, Фаина, Вениамин, Тамара, получается, семеро, но теперь уточнить не у кого).

Его отец, Александр Францевич, работал на железной дороге. После женитьбы жить стало труднее. Ежегодно родились дети, и году в 15 или 16-м семья Ал. Фр. переселилась в деревню Спасское, чтобы жить по-крестьянски. Пахали, сеяли, развели скотину. В деревне не было электричества, не было лавок, врача, школы. А. Ф. был неудачлив во всех своих начинаниях. Купил он мельницу, надеясь на прибыль. А мельница сгорела. Пригнал он с братом жены из Монголии гурт скота. Выгодно продали скот, а деньги украли. Боясь ареста имущества за долги, А. Ф. переписал свой городской дом на имя мужа дочери (Валентины), а зять обманул его и ничего не заплатил.     

И только однажды его предприятие удалось. Было накошено, составлено в стоги и частично спрессовано сено для продажи. И вдруг загорелась степь. Пожар шел полосой по ветру и должен был задеть стога. А. Ф. залез на стог и начал горячо молиться. «Бог услышал мою молитву – огонь прошел мимо», – говорил он неоднократно.

Дети ходили в школу за 8 верст. Кроме Коли, никто не получил образования. Мать Коли, Анна Васильевна, очень высокая, костистая. Рыжие волосы росли у нее над самыми бровями. Между родителями не было ладу. Время от времени появлялась погостить мать А. В. Начиналась обязательная перепалка. Зять с тещей не переваривали друг друга. С первых слов происходила затравка на скандал. И пока бабушка гостила, крик и брань не умолкали. «Нагостившись» вдоволь, бабушка уезжала к другой дочери или к сыну, где также сердилась, ссорилась, а затем ехала дальше. Об этой бабушке, Матрене Васильевне, нужно немного рассказать.

У нее было 22 ребенка. Из них осталось в живых трое: две дочери и сын. Муж ее пил без просыпа. «Сгорел от водки», – говорила Матрена Васильевна. У всех троих детей были свои семьи, но внуки были только у старшей дочери.

(Мне помнится из рассказов старших, что 22 ребенка было не у Матрены Васильевны, моей прабабки, а у Анны Васильевны, моей бабки по отцу. Проверить ни ту, ни другую версию невозможно).

Больше всего бабушка жила с сыном в своей покосившейся халупе. И больше всего она была недовольна им. Он женился без ее участия и тем навек определил ее ненависть к снохе. С Марианной (снохой) ругань всегда кончалась дракой. Иван не вникал в женские заварушки. Но если начиналась драка, он растаскивал их и вразумлял в меру сил.

Однажды, моясь в своей домашней бане, женщины выскочили голые во двор с криком, царапались, вцепились в волосы друг друга, упали на песок. Пока Иван выбежал во двор, обе были в крови. Он сцапал их, поднял, донес до бани, втолкнул их туда и немного «поучил». Мир водворился.

После его смерти бабушка и Марианна начали судебную тяжбу о том, кому принадлежит дом. Обе прямо из последнего тратились на адвокатов, платили гербовые сборы, стараясь одна другую выгнать их дому. Так и шло до самой смерти бабушки. А дом-то был косой, гнилой, маленький. Но все-таки дом, а, главное, принцип.

Коля должен был с детства помогать семье. Лет девяти он расклеивал по городу афиши и объявления. Немного позже пел в церковном хоре. Еще позже работал на лесопилке. Он окончил Новониколаевское высшее начальное училище, единственное учебное заведение в городе.

Летом на каникулы приехали учащиеся из других городов. Среди них горняки из Иркутска. Красивые тужурки с погончиками, медными пуговицами и молоточками на петлицах и фуражках заставили Колю сделать выбор. Осенью он уехал из дома за 1700 верст в Иркутск на условии, что должен сам себя обеспечивать.

Летом он приезжал в Спасское и работал с отцом в поле. Потом пошла летняя практика на рудниках в Черемхово и Анжерке. Посылал домой деньги и ненадолго появлялся в конце лета в деревне.

Как же можно было не оценить человека, который вырвался из семейной темноты и с юных лет научился бороться с нуждой и научился работать и работать. Это – волевой, сильный человек.

К началу

СТРОЧКИ ИЗ ПРОПАВШЕЙ ТЕТРАДИ

 Отец начинал служебную карьеру по окончании горного училища в Иркутске. Потом сражался в Красной Армии против Колчаковской армии в Забайкалье. Был ранен. Начал работать по специальности с 1922 г.

Мы рано познакомились с отцом. Мне было 16, ему 19 лет (24/1–1903 и 17/2–1901).

Он записывал в большую тетрадь разные понравившиеся ему стихи. Эта тетрадь не сохранилась. Стихи лирические: Надсон, Бальмонт, Лермонтов, Брюсов…

И вот на могиле отца я раз вспомнила эту тетрадь(здесь и далее выделено мной. – Е. Н. Алешко) и кусочек стиха Надсона:

«Как узнать мне твой голос, твой взгляд, очертанья лица?

И ласкавшие некогда нежные руки?

Я не знаю тебя после долгой печальной разлуки

После слез без конца…»

В молодости отец любил меня больше, чем я его. А к старости он стал очень добрым и милым. Я очень его любила.

 (Версия, которая сложилась в моей памяти из слышанного в детстве, очень во многом не совпадает с воспоминаниями матери. Кто прав, сейчас установить уже невозможно. Но когда дойдет до моих воспоминаний, я изложу многое иначе).

Вспомнилась мне еще одна история в гимназии. В 1919 г., незадолго до ее окончания, группа девочек со мной во главе решила выпроводить священника, преподававшего нам «закон божий». Батя был старый, глуповатый и очень добрый. Его уроки были потерянным временем. Мы не учили его заданий, бессовестно отвечали, глядя в книгу. Двоек он никому не ставил, а сам большей частью читал нам что-нибудь по каким-то книгам. Если мы что-нибудь спрашивали, он говорил: «Не мудрствуйте лукаво, верьте не умом, а сердцем».

В Петровской гимназии был умный, образованный священник Сперанский, окончивший Академию. Он больше рассказывал об исторических обстоятельствах событий Ветхого и Нового Заветов, не заботясь, учит ли он нас вере или неверию. Во всяком случае, мы много узнавали на уроках Сперанского. А здесь – деревенский попик. И вот мы с жестокостью молодости решили поучить своего учителя жить не сердцем, а умом.

Пришел батя на урок, не подозревая подвоха. Чинно и вежливо посыпались каверзные вопросы:

– Почему, батюшка, рассказывается родословная старца Иосифа, который не был отцом Христа?

– Как же получается – причастие – это тело и кровь Христа, проглотив которое, мы подвергаем его нормальному пищеварению. Ведь это – кощунство.

– Все подряд целуют крест. А если есть заразные больные, можно ли заразиться?

И еще, и еще в таком же духе. Только ответит батюшка, опять поднимается рука, опять вопрос. (У него) пот градом катится, а догадка, что его разыгрывают, пришла только к концу урока. Батюшка остановился пораженный, замолчал, собрал свои книжки и пошел к двери. Как мы ни хорохорились, а надо сознаться, стало всем как-то неловко.

Тут же пришла начальница гимназии и спросила, кто же это придумал. Я встала, смотрю, встали еще 4 человека. – «Возьмите дневники и пойдемте!»

В кабинете начальницы было внушение и запись в дневники. До революции исключили бы без права учиться дальше. А мы легко отделались. Батюшку к нам вернули. Он по своей доброте простил нас, и все пошло по-старому. Гимназическое начальство боялось и не хотело огласки.

И окончила я гимназию в 1919 г. с медалью.

Наш выпускной вечер был веселым и радостным. Что нам было до того, что в городе голодно и тревожно. Мы смотрели вперед, ожидая от жизни только хорошее.

Тот круг, в котором я выросла и жила, не имел никакого представления о классах и классовой борьбе. События в государстве, война, революция, опять война, воспринимались как явления, ущемляющие нашу личную жизнь. Явления тяжелые, но временные, в которых мы можем не принимать какого бы то ни было участия. Надо пережить в стороне от событий голод, нужду, страх, неудобства. Надо учиться, чтобы «выйти в люди», иметь хорошую работу и жить по образцу родителей – для себя и для семьи.

А жизнь постоянно учила нас, что наша личная жизнь и наше личное счастье крепко связаны с жизнью государства, и в стороне стоять не выйдет.

В добрые минуты досуга мама рассказывала о старине, о своей молодости. Она ненавидела Сибирь. Ей хотелось вернуться в Ленинград, хотя она знала, что прошлого не вернуть. Отца нет. Дом больше ей не принадлежит. Вещи разграблены. Беззаботная, обеспеченная жизнь не вернется. Семья распалась. Но Ленинград – это была родина. Там прошли все лучшие годы ее жизни.

Из писем Володи мы ждали, что он бросит армию, с отступающими колчаковцами доберется до Иркутска и останется с нами. Он был сыт по горло. Он хотел явиться в ЧК и понести любое наказание, лишь бы жить и работать на Родине. Но так мы Володю и не дождались. Много позже он стал нам писать из Харбина. Дело было в том, что перед самым Иркутском Володя заболел сыпняком, и его, еле живого, провезли на восток. И между нами и Володей опять пролегла государственная граница: СССР и Китай.

До 1927 г. мы переписывались. В последнем письме я послала Володе фотографию нашего сада. Его ответ на это письмо тоже был последним.

К началу

МИХАИЛ БЕНУА

 В 1920 г. мы переехали из Иркутска в Новосибирск. Я, мама, Коля и наш сын Шурик. Незадолго до нашего отъезда Миша уехал в Ленинград в надежде там устроиться работать и вернуть кое-какие семейные вещи. Но у него ничего не получилось, и он вернулся в Иркутск, но нас там не застал. Сам он нам писать не надумал, а Ольга Тихонова, продолжавшая нашу дружбу, письменно сообщила, что Миша еще не работает и очень бедствует.

Мама мобилизовала кое-какие средства и спешно поехала в Иркутск. Миша сумел пристроиться на работу, но был плохо одет, ходил в суровые морозы без шапки как член «лиги бесшапошников». Но он тотчас вышел из этой «лиги», как только мама купила ему шапку. Он увлекался актерской деятельностью. Высокий, широкоплечий, с вьющейся шевелюрой в свои 17–18 лет он пользовался большим успехом у целого табуна девчонок. На ближайший спектакль Миша пригласил маму. После спектакля девушки вручили ему букет цветов.

– О чем вы думаете? Я же не травоядное! Цветы не съешь! – беспардонно объявил он своим поклонницам. На следующий спектакль мама не пошла, а Миша вернулся и принес хлеб и ветчину – дар ценительниц его «таланта». Что поделаешь – правила приличия и хорошего тона сильно пошатнулись. Голод заставлял изворачиваться как умеешь.

Побыв немного с Мишей, мама вернулась к нам. Года три подряд Миша поздравлял маму 24/1 с днем рождения. Потом замолчал. От Ольги мы узнали, что он уехал в Сулин. Мама писала туда несколько раз, и только один раз Миша ответил. Он женился, работает и здоров. В 1930 г. мама написала в Сулинский завком. В ответе сообщалось, что Миша сменил фамилию на Бенуа, бросил труппу актеров, работал на заводе слесарем до 28–29 гг. и был уволен за нарушение внутреннего распорядка. Он уехал неизвестно куда.

На этом навсегда был потерян след моего младшего брата.

Справка

  Гр-ке ВЕСЕЛУХИНОЙ А. К. ст. Алтата Ряз.-Ур. Ж. д. п/о Дергачи, почт. ящ. №-32. На Ваше письмо от 16/Х с. г. Сулинский заводской комитет сообщает, что Ваш сын Веселухин Михаил Михайлович работал в качестве слесаря под фамилией ВЕСЕЛУХИН-БЕНУА М. М. с 2 февраля 1928 г. по 29 августа 1929 г. и уволен по (параграфу) 2 за нарушение правил внутреннего распорядка. После этого Веселухин-Бенуа М. М. выбыл из г. Сулина нам не известно, куда. Причем предупреждаем Вас, что если Вы будете и в дальнейшем разыскивать Вашего сына, то запрашивайте Веселухина-Бенуа М. М. или просто Бенуа М. М., так как за период его проживания в Сулине его называли по фамилии Бенуа после того, как он бросил труппу актеров в Сулине и поступил в (!) Сулинский металлургический завод.

                                                  Предзавкома (подпись)

                                                              Управделами (подпись)

Сейчас, на расстоянии 40 лет, все это притупилось. Осталась жалость к мальчишке, который испортил свою жизнь и по своей, и не по своей вине. Годы все сглаживают и примиряют, добреешь и прощаешь. В своей жизни тоже сделано много ошибок и путаницы – вроде другого судить и права нет.

К началу

ОТДЕЛЬНЫЕ ОТРЫВКИ

 Сначала я хотела записывать только о той старине, которую знала со слов бабушки Терезы. Эти старые события мучили меня, я часто возвращалась к ним. Я боялась забыть и растерять их. Ведь только я – хранитель этой старины. А годы шли, пришла и моя старость, память стала сдавать. Казалось, не удержу, потеряю. И «Записки» сняли с меня этот груз. Бумага не забудет.

Потом я решила продолжить записи. Но рассказывать о себе и своих современниках оказалось много труднее. Здесь не свободен от личной оценки, от привязанностей, симпатий и антипатий. Трудно год за годом вспоминать свою жизнь и жизнь близких людей и смотреть на свое прошлое как бы со стороны.

  Я решила отказаться от последовательного рассказа. Лучше записывать отдельные отрывки, которые кажутся интересными.

К началу

МАРКИН-ВЯЛЬЦЕВ

 1920 г. Маркин-Вяльцев – красивый, кудрявый молодец лет 26, с низким, сильным голосом, веселыми, но недобрыми глазами и ослепительными зубами. Он был военным комиссаром Каргатского военного комиссариата.

Каргат из села превращался в город. Это была Сибирская глубинка.

Маркин привык жить, не раздумывая долго. Военком – это большое начальство хоть где, а в такой глубинке, как Каргат, где, по существу, революция и не совершалась, все висело на принуждении. Население – зажиточные крестьяне.

В Каргате Маркин стал царь и бог. В Гражданскую войну он был храбрым и бесстрашным. Служил он матросом на Байкале. В 1919 г. он оказался в войсках ЧОН (частей особого назначения при ЧК). Все аресты осуществляли эти части.

Однажды он с группой чоновцев был послан арестовывать богатого купца. А у купца была дочь, чудесная красавица. Маркин не мог глаз отвести от молоденькой девушки. Купца увели, а его жена и дочь, перепуганные насмерть, совершенно растерялись. Что их ждет? Заставят их работать или тоже арестуют?

Вечером к ним постучал Маркин. Он без долгих разговоров предложил «руку и сердце», и отказ был для него неожиданным.

Несколько дней подряд он продолжал свои посещения. Убедившись в полной неудаче, он явился с ордером на арест жены купца. И увел ее. Девушка осталась одна. Следующий приход решил ее судьбу. Пригрозив револьвером, Маркин стал ее мужем. Началось странное супружество: пылкая, неукротимая любовь Маркина и страх его жены. Такого красивого, мужественного, жена не любила его, а страшно боялась. Каждый вечер Маркин буквально силком загонял в кровать свою жену.

К нам эта пара явилась в Каргат. Мы должны были потесниться и приютить их на первое время. А была у нас одна комната, которую мы снимали в крестьянской избе. Было очень тесно. Маркины спали на полу. Маркин вечерами являлся навеселе, без стеснения приставал к жене с нежностями. Она страшно стеснялась, не знала, как его остановить и образумить. А днем Маркин ревниво косился на моего мужа и свою жену.

Оставаясь одни, мы много говорили с Женей (так звали эту женщину) о ее странной судьбе, запуганности, неумении как-то устроить свою жизнь. Наши добрые отношения не нравились Маркину. Он, наверно, боялся, что Женя может найти у нас совет и поддержку против него. Когда они нашли себе жилье и переехали от нас, мы с Женей продолжали встречаться.

Зимой маленький Каргатский гарнизон был отправлен в рейд по уезду, где летом непроходимые топи, и дорог нет. Нужно было активизировать продразверстку. Отряд был вооружен. Везли с собой пару пулеметов и маленькую пушку. Для глухомани внушительно! Территория была огромная. (Двигались) через болота и леса. Все время на конях. Маркин – начальник отряда. Мой муж – начштаба. Рейд рассчитан месяца на полтора. Однако через две недели Маркин приказал вернуться в Каргат, далеко не объехав все жилые точки. По секрету он сказал, что боится, чтобы не удрала Женя. То есть задача, порученная гарнизону, не была выполнена до конца. Кто-то должен был за это ответить. Маркин все свалил на начальника штаба. Он, дескать, специалист, он должен был удержать, остановить, разъяснить ему, Маркину. Маркин – человек необразованный, на то при нем специалист-офицер, чтобы помогать ему разобраться во всех затруднениях. Пусть спрашивают с начальника штаба. А Маркин вышел «сухим из воды». Никто не посчитался, что остановить Маркина никто не мог бы, если он задумал что-нибудь. Важно было, что виноватый нашелся и наказан. И спросили. Последовала демобилизация и ссылка в Тулу на шахты, на работу по специальности. Такое было время. Можно было черное сделать белым, особенно такими руками, как у Маркина.

Зимой 21-го мы ехали из Новосибирска почти месяц через голодающее Поволжье. Все заразились тифом и потеряли Шурика.

К началу

ИВАН ИВАНОВИЧ МАРТЫШИН

 Вспоминается мне один друг отца. Это было в 1923–24 году. Жили мы тогда в Пятницке, км. в 35–40 от Тулы. Дом наш стоял на опушке леса. Шахта была совсем в лесу в пяти минутах хода от дома. Летом под окнами были грибы и клубника, а по ночам мешали спать соловьи. Зимой к дому являлись ночью волки, чтобы на помойке поискать косточку.

Вещей у нас с отцом было немного: деревянная кровать и небольшой шкаф. Стол был сделан руками отца. Вместо стульев были напилены чурбаки. К Новому году были принесены из лесу пять огромных елок. Их поставили в комнате. Стало душисто и по тем временам уютно и красиво.

Знакомых у нас было достаточно, все пели в хоре и играли в любительских спектаклях.

Отец, в то время еще молодой техник, занят был на шахте порядочно. Но на все хватало времени. На этой же шахте работал Иван Иванович Мартышин, симпатичный, добродушный и общительный. Роста он был огромного. Отец был с ним очень дружен. Мартышин часто бывал у нас. Чурбаны, елки, изготовление стола – все это мастерили при участии Мартышина.

Однажды я затопила плиту, и дым пошел в комнату. Я мучилась, старалась понять, почему вдруг дым не хочет идти в трубу. Сняла чугунную плиту, лазала руками и совочком, стараясь очистить от сажи дымоход, вся перемазалась, положила обратно плиту, зажгла, и дым опять пошел в квартиру.

В этот момент пришел Мартышин. Он тут же засучил рукава, и мы начали вдвоем совать руки в дымоход. Стало двое вымазанных людей, а мерзкая печь продолжала дымить.

Пришел отец, более рассудительный человек. Он сбегал на шахту, нашел там кого-то, более осведомленного. Выбили кирпич из-под духовки, выгребли оттуда сажу, и печь затопилась.

Этот наш спаситель неодобрительно сказал: «Печь не надо разбирать. В дальнейшем вы лучше сразу зовите печника».

Шло время. Надвигался кризис сбыта бурого угля. В «верхах» было решено Пятницкие шахты законсервировать, рабочих и служащих уволить. Мартышин был уволен раньше отца. Он пришел к нам и сказал: «Пойду в Обидимо (это ближайшая станция, км. в 8–9 от Пятницкого) и поеду туда, куда пойдет первый проходящий поезд». Мы с отцом переглянулись и отдали Мартышину буханку хлеба на дорогу. Это был наш паек за три дня. Ладно, обойдемся картошкой. И Мартышин ушел.

Через пару месяцев и отец был уволен. Он решил ехать в Донбасс. В Юзовке (теперь Донецке) он натолкнулся на Мартышина. Иван Иванович работал на шахте в Юзовке. Он обрадовался отцу и посоветовал устраиваться на работу в Мушкетово, км. в 12 от Юзовки.

Донбасс – голая степь. Во все стороны, сколько глаз доставал, видны огромные терриконики – шахты. Около шахт поселки: рядами стоят шлаковые бараки. Вода в колонках солоноватая и жесткая. Выбора не было. Отец поступил на шахту, получила в бараке комнату с кухней, и мы устроились.

Вскоре Ив. Ив. разыскал нас. Он к слову сказал, что мы как-то не романтично сменили работу. Он не так. Он, как и собирался, уехал с первым проходящим поездом, и судьба привела его в Донбасс. Было жарко, голодновато, денег почти не было. Шел он от шахты к шахте, а работы нигде не было. Устал. Решил посидеть около дороги, отдохнуть. Сел, задремал и незаметно лег и уснул. Разбудил его дождь. Весь мокрый, грязный, он хватился за карман. А денег-то нет. Видно, спал он крепко, и кто-то проходящий очистил его. Ближе всего от него была Юзовка. Вот он туда и явился. Сунулся в шахтоуправление – нет работы. Пошел на шахту в кочегарку и улегся на угольную кучу. Кочегар пару дней подкармливал его. Иван Иванович был заметной фигурой. Через несколько дней начальство шахты заметило его. Его взяли младшим техником, дали аванс и койку в общежитии.

Вот какая романтика Мартышина. Он был один на свете, родных не было. Но все, кто его окружал, не мог отнестись к нему без участия и симпатии. Больно хорош был Иван Иванович!

А лет нам всем троим в сумме было чуть больше 60 или 70.

К началу

ШУРИК, НИНЕЛЬ, ЕЛЕНА

 В 1927 г. я готовилась в третий раз стать матерью. Первые двое детей умерли: Шурик от сыпного тифа, Нинель от заражения крови.

Шурик умер в 1921 г. Мы переехали в Тулу на угольные шахты. Отец был демобилизован и направлен на работу по специальности.

Мы ехали от Новосибирска до Тулы почти месяц. Голодное, тифозное Поволжье, в вагонах больные, пересадки из поезда в поезд неизвестно почему; изоляционно-пропускные пункты, которые ставили на билеты штампы на право ехать дальше. В Тулу мы все четверо приехали больные сыпняком. На шахте дали квартиру и 4 топчана. Кто-нибудь из нас, больных, вылезал за углем, топил печь и снова исчезал под одеяло.

Кто-то из будущих сослуживцев привозил нам каждое утро литр молока. Изредка приезжал доктор, давал какие-то лекарства. В больницу взять было некуда: все заняли тифозные. Немного погодя контора шахты поселила к нам в квартиру деревенскую глухую старуху топить печь и получать пайковый хлеб.

Так и лежали мы, еле живые. В одну из ночей умер Шурик. Было ему год и восемь месяцев.

Шли годы с незакрытой пустотой в семье. В Ленинске Кузнецком в январе 1926 г. родилась девочка. Крупная и здоровенькая. Все стало хорошо. И надо же случиться: выскочила я за углем в одном платье на минутку, простудилась, и началась грудница. Доктор велел продолжать кормить грудью ребенка, и девочка нахваталась негодного молока. Одну грудь мне резали. Я ездила в больницу на перевязки, подхватила там, видимо, скарлатину.

Девочка болела и умерла. Меня положили в заразный барак. На одной груди было 8 нарывов, на другой – один, и тянулось это три месяца. От скарлатины я поправилась, а началась малярия. Смерть девочки я почти не помню. Все было сплошным сном, путаницей, болью и бредом.

Из больницы вернулась опять в пустоту. Нет опять ребенка.

Приехала к нам из Ленинграда мама жить с нами насовсем.

(Здесь у меня сомнение: если бы моя бабушка осталась «насовсем», то почему я так и не смогла называть ее на «ты»? Ее это очень обижало, но переучить меня так и не удалось. Такое могло случиться лишь при условии, что говорить я научилась раньше, чем она действительно переехала к нам насовсем, а это, скорее всего, произошло около 1929 г. К тому времени родители очень крепко вбили в мою голову, что «ты» говорить можно только папе и маме. Вероятно, бабушка все-таки минимум на год возвращалась в Ленинград, где исполняла функции не то бонны, не то гувернантки при дочери бухгалтера Знамеского. Переписка со Знаменскими продолжалась до 1937 г., когда мы уже жили в Злоказово, и мне было уже 10 лет).

Сделали в квартире ремонт, ждали появления желанного ребенка. В ночь с 20 на 21 (февраля) я разбудила отца, и он помчался на шахту за лошадью, скорее ехать за акушеркой. А на шахте авария, кинулся в шахту и забыл все на свете. Часы бежали, и только полдвенадцатого он вспомнил: «Бог мой! Ведь жена родит!». И помчался за акушеркой.

А дома все было хорошо. Я вымылась в ванне, мама покормила меня, я полеживала в постели и не беспокоилась. Боли не было. Металась мама, трусила, никогда не бывала в таком переплете. Около 12 влетел отец с акушеркой.

– Что дома? Ох, убить меня надо!

– Жена послушная, ждет, – сказала мама. А через полчаса, почти без боли родилась моя третья, тоже послушная девочка, которая ждала со мной вместе родиться.

К началу

ЗА СЛОВО – 9 ЛЕТ ЖИЗНИ

 Казановка. Подмосковный угольный бассейн. Стоят рядом три особнячка. В одном живет управляющий рудником, во втором – мы, семья начальника шахты, нашего отца. В третьем председатель профкома Янив с семьей. Все живут особнячком: «здравствуй», «до свиданья». У Янив часто «Шумел камыш» с притопом. Мы живем скромно. Мама, я и Лена дома. Школа далеко. Учится Лена, кажется, в третьем классе. Отец день и ночь на шахте. Рано-рано утром подъезжает старичок-кучер, отец наскоро проглатывает свой завтрак и исчезает. Если грязно, кучер приводит верховую лошадь, и отец уезжает на шахту в седле.

Шахта – новостройка. Подходит время сдачи в эксплуатацию. Будет правительственная комиссия. Работы на шахте идут хорошо. Есть надежды, что шахту примут с хорошей оценкой. Отец добивается в шахте такого порядка, чтобы можно было ходить в белой рубашке.

Положение отца никогда еще не было таким прочным. Это 36-й. Время в государстве трудное. Много арестов. Никто не спокоен. Люди работают и за страх, и за совесть. И никому не известно, не донес ли на него кто-то. Оправдываться трудно, трудно доказывать свою невиновность. Это не просто.

Отец считает, что ему ничего не угрожает. Раз работа идет хорошо, значит, бояться нечего.

Было одна «несерьезная» зацепочка, которую практиковали на всех шахтах. К концу смены в шахту спускался начальник или главный инженер и задерживал тех рабочих, который недовыполнили план-наряд. Они не то просили, не то уговаривали, не то приказывали этим рабочим задержаться, вернуться в забой и доработать задание. Как откажешь начальству? Возвращались и дорабатывали.

Шахтком смотрел на это косо, поговаривал, чтобы «заслон» не практиковали. Но все продолжалось по-прежнему.

·       Нужно было проводить отчетно-выборное собрание шахткома. Янив назначал собрание, а «ребята» никак не шли. Подмосковный бассейн тех лет – это не Донбасс. Здесь рабочие – это крестьяне. Пришел из деревни на смену, отработал, кончилась смена – ушел в деревню. У всех были свои хаты, огороды, скотина. В поселке было два барака. В них жили пришлые и ночевали во время бурана местные. Янив злился, ходил сам не свой.

Однажды, собираясь ехать домой, отец, очень усталый и голодный, увидел на шахте Янива. «Эй, сосед, садись, подвезу». Янив сел и поехали. С первого слова Янив стал ругать отца за то, что продолжаются «заслоны» и не помогают собрать собрание. Слово за слово, разговор стал крупным.

Янив сказал: «Есть приказ партии и правительства о «заслонах»!». Отец сгоряча: «Плевал я на партию и правительство. Мой закон – шахту построить и сдать». – «Как? Как ты сказал? Плевал! Кучер, ты слышишь, что сказал начальник?» – «Нет, не слышал. Вы оба орете и ругаетесь. Не разобрать, что кто кричит». – «Ах, так? Останавливай, в другом месте разберемся».

Я пошла к Яниву вечером, когда отец рассказал, что было дорогой. Я спросила его: знает же он, что отец – хороший работник, что работа говорит сама за себя. Надо ли обжаловать то, что сказано сгоряча?

Янив сказал: «Лучше пересолить, чем недосолить. Пусть разбирается ГПУ».

Арест отца состоялся почти через два года, уже не в Казановке, а в Челябинске (в Копейске!), куда его отправил Главуголь – 2/Х-38 – после мытарств по разным инстанциям около месяца.

 (2 ноября, а не октября!)

После этого листа вклеена выписка из «Трудовой книжки», сделанная рукой отца. Так мелко, что почти невозможно читать, даже с лупой.

К началу

КОЛЫМА

 В 38-м году в ночь на 2-е ноября было арестовано на Копейских шахтах 72 инженера и техника(тут снова что-то не совсем так). Как «врагов народа» забрали самых квалифицированных и опытных. И отца тоже посадили. Следствие тянули, вымучивали признание виновности. Применяли всякие страшные приемы. «Дело по обвинению…» росло, толстело, бумаг стряпалось все больше. Время шло. Отец долго не хотел врать на себя. Терпел, а потом пришел к мысли сдаться. Обвинили его в невыполнении плана, а фактически план все время перевыполнялся. Бухгалтерия шахты платила премии.

Отец подписал, что в январе 38-го – 22 %, в феврале – 15 % и т. д. Следователь требовал – арестованный уступил. Отец думал, что на суде он запросит справку бухгалтерии о зарплате помесячно и выплате премий.

На обороте листа 126-го – рукописная копия справки о реабилитации. Подлинник есть в документах, поэтому не дублирую (тут снова что-то не совсем так. Да и место этой «Справке» не здесь).

Справка о перевыполнении плана снимет обвинение. Но это намерение отца следователь разгадал. Из трибунала вернули «Дело» на доследование. И потянулись снова дни и ночи в заключении. Никто не вызывал отца. Ему сообщили, что «Дело» его возвращено из Трибунала. И все.

Отец объявил голодовку. Голодал 8 дней. За мной в Злоказово приехал адвокат, чтобы я поехала. «Дадут свидание». Надо свезти продукты. А про голодовку – ни слова. Мне все было непонятно. Сколько я писала т. Сталину и т. Ворошилову. Не было ни ответа, ни привета. Как в пустоту. А тут вдруг явился адвокат. Дают свидание. Можно передачу.

Я поехала, а отец продукты не принял и от свидания отказался.

Тогда его увезли в Тулу, где к тому времени было расстреляно все начальство. Суда не было. Наказание определило «Особое присутствие» в Москве: 8 лет дальних лагерей. Наказание за якобы показание одного из расстрелянных о том, что он завербовал отца на вредительство.

Дальше Находка, Колыма. Политические вперемежку с уголовниками, бандитами. Мороз, плохая одежда, голодный паек. Обмороженные ноги, куриная слепота, цинга и т. д. В общей сложности «без вины виноватым» был 9 лет. До 1947 года.

На обороте листа 127 вырезка из газеты, присланная отцом в одном из его писем (мать никогда не давала мне читать его письма, она их зачем-то уничтожила).

Приписка сбоку: «Об этом человеке отец писал в одном из своих писем с Колымы. Мельников был его непосредственным начальником и многое сделал, чтобы отец переносил свою ссылку хоть немного легче. Эту вырезку из газеты отец прислал в одном из писем».

Рубрика: «По Колыме». Заголовок: «Огород инженера Мельникова». Фотография: человек в городском костюме и в кепке что-то поливает из лейки. Подпись: «Михаил Николаевич МЕЛЬНИКОВ на своем огороде».

К началу

СТРАШНЫЕ ГОДЫ ВОЙНЫ. 1944(?)–1945

 Никого из нашей семьи не было на фронте. Но не было такой семьи, которую не задела бы война. Задела она и нас. Голод, непосильный труд и снова голод. Отец был на Колыме (1938–1947). Мы трое, мама, я и Лена, перебивались изо всех сил. В школе нужно было работать в две смены, не хватало учителей. А зарплаты хватало на хлеб и мыло.

Завели мы коз, которые нас кормили, но и их тоже надо было кормить. Значит, надо корм заготовить. Купили мы ручную тележку, и каждый день ездили в лесочки за вениками. Сушили их и прятали на сеновал на зиму. Чаще всего я ехала в лес одна, потом, после работы, прибегала Лена, и мы тащили воз веток, из-за которого нас не было видно.

Завели огород, вручную раскапывали целину. Вставала я часа в три и бежала в поле. Мимо пробегали ребята с лопатами на плечах, которых родители посылали в поле поработать до уроков. К 8 часам на уроки и ребятам, и мне. Усталость была постоянным состоянием. Можно было двигаться и работать, но сесть, значит – мгновенно заснуть. На педсовете, например, где надо было высиживать несколько часов, то и дело кого-нибудь будили. На уроках я не позволяла себе присесть к столу, боялась уснуть. Запись в журнале делала стоя, наклоняясь над столом. И все-таки как-то раз я заснула на уроке в 7-м классе. Ребята были хорошие, дети как дети, учились в меру сил, баловались по потребности и работали по необходимости. И вот я с ужасом проснулась, сидя за учительским столом, подперев голову руками, а перед глазами почти сорок человек, сидящих тихо и молча. Значит, присела машинально записать в журнал и дальше мгновенно провалилась в сон.

– Ну, давайте дальше.

И опять пошел урок. Никто и глазом не моргнул.

Вот сдали экзамены. Уселись на травке решать, как будем проводить выпускной вечер. Все обсудили.

– Ребята, я долго спала на уроке? Помните?

 – Да, долго.

– Почему не разбудили?

– Пожалели.

Надо подумать – «пожалели»! Все 40 пожалели. Есть от чего стукнуть сердцу.

– Спасибо, ребята!

– Так ведь мы тоже копали огороды, недалеко от Вас.

Что тут было главным: любовь к учителю или трудовая солидарность в борьбе за жизнь?

А во время весенних экзаменов (вряд ли это 44-й, тем более, 45-й год. Скорее, весна 1942!) выкроили дня три свободных. Директор дал школьную лошадь с дедом-кучером и позволил группе учителей (наверно, нас было человек 5–6) отправиться подальше в деревню, чтобы наменять у колхозников картошки. Лошадь везла наши разные вещи для мены. Ехал и дед-кучер. А мы шли рядом пешком.

Миновали колхоз «Вперед», деревню Ханжино, деревню Берсеневку и пришли в Штанную. Это от Злоказова было 50 с лишним верст. Устали, сделали остановку, поели, что у кого было и пошли по избам предлагать свой «товар». Картошку нам давали, но получалось очень дорого. Хорошие платья, шали, теплое белье – все мы отдавали за картошку. И радовались, что привезем домой.

В Штанной переночевали. Вставать утром было страшно трудно. Без привычки ноги болели. Поохали, покряхтели, и пошли в обратный путь. Постепенно разошлись и стали вышагивать.

Километрах в 15 от дома самая младшая из нас (забыла, как ее звали) красивая блондинка, биолог, стала отставать. У нее опухли ноги. Попробовала идти босиком. Не вышло. Около озера Ханжино остановились, залезли ногами в воду. Всем полегчало, а биологичка идти дальше не смогла. Легла на траву, а мы пошли дальше. Когда вернулись в поселок, директор где-то достал другую лошадь с телегой, и беднягу привезли почти ночью домой. На эти 100 верст пешком мы потратили три дня. И опять пошли экзамены.

«Директор». В школе недолго, может быть, года два был директором Максим Максимович Максимов из эвакуированных. Его жена тоже была учительницей, а сын лет 6–7, тоже Максим, Максимка, торчал целые дни в школе шалил от скуки и всем страшно мешал. Для него не было ничего запретного. Однажды на школьном вечере, чтобы лучше видеть сцену, он залез на голову огромного бюста Сталина. В те годы такими вещами не шутили. Пришлось без шума, потихоньку выманить сорванца вниз, будто бы никто ничего не видел.

Максимовы были всегда очень голодны. Буфетчица ухитрялась выделить из детского дополнительного хлеба пару кусочков несчастному директору и Максимке.

По нашему домашнему примеру Максимов завел себе тоже козу. Он еще меньше нас смыслил что-нибудь в хозяйстве. Не знаю, какая от этой козы была польза. Она была необыкновенно грязная, растрепанная и страшно тощая. Утром ее выгоняли из сарая в надежде, что она сама доберется до стада. Пользуясь абсолютной свободой, коза обходила помойку около столовой и по-собачьи грызла найденные там кости. Страшно было смотреть, на это подобие собаки. Она была такая же голодная, как хозяева. А хозяин козы, голодный директор школы, черный, тощий, встрепанный, ходил по школе, как тень. Единственное, за что ему спасибо – не мешал работать. Работали мы, учителя, да, пожалуй, и ребята, нужно по чести сказать, здорово: и уроки были хорошие, и газета отличная, и вечера готовили интересные. Откуда силы брались?

Мама (имеется в виду Антонина Карловна) в эти трудные годы из ничего старалась накормить нас. Ей было 74 года. Ее работа была легче моей и Лениной. Но 74 года! Она стала очень худенькой, совсем седой, даже убавилась в росте. За обедом она часто подкладывала нам с Леной лишние кусочки хлеба. Она говорила, что перекусила до обеда. Все, мол, получают поровну. Но это было не так. Она отдавала нам свою долю хлеба. Пришлось с утра делить хлеб на равные доли и не допускать добавки. Все должны были держаться и выдержать.

Мама изобретала фантастические кушанья: кисель из свеклы, пирог из свеклы, моркови и капусты, тушеные шампиньоны, казавшиеся похожими на тушеную печенку. Сейчас бы в рот не взять эти импровизации.

На обороте листа 118 приколото свидетельство о смерти бабушки – 17 августа 1944 года (в «Справке о смерти» указан возраст по паспорту – 69 лет, так как выходя замуж за Михаила Михайловича, она указала свой возраст на пять лет меньше действительного»).       

Иногда мама, безрезультатно воюя с разными паразитами, сокрушенно размышляла вслух: «Не пойму я, зачем Богу понадобилось сотворить многое бесполезное, и даже вредное человеку: комаров, мух, тараканов, блох, клопов. Только одно беспокойство».

Годы войны для мамы были труднее, чем для нас. Она подолгу выстаивала в очередях, чтобы получить по карточкам хлеб и немного крупы. Очень уставала, а по вечерам сидела дома одна при копчушке – электричества в жилые дома не подавали. Мы с Леной были всегда в школе. Мне нужно было проверять тетради и готовиться к урокам. Лена тоже готовилась по всем предметам для сдачи экстерном в 8-м и 9-м классах. И учиться она ухитрялась на «пятерки». А утром ей нужно было на работу в контору. То на шахту, то в ОРС (отдел рабочего снабжения). И только в десятом классе она только училась.

Мама понимала, как мы трудно работаем, но ей было скучно и пусто впотьмах одной целые зимние вечера.

Мама умерла 16 августа 1944 г. от паралича толстых кишок. Проболела всего 5 дней. Если бы не голод, она могла бы еще жить. Старость была к ней милостива: она была в полном разуме, хорошо видела, много читала. Но голод подточил ее силы.

К началу

1947 ГОД И СЛЕДУЮЩИЕ

 Вернулся домой. Мама умерла. Лену с ребенком бросил муж. Разуты. Раздеты. После войны трудные голодные года. В тресте встретили хорошо. Приняли начальником проектного бюро. Стали мы понемножку вставать на ноги. Построили нам в рассрочку дом. Развели цветы. В 48-м году отпустили Лену учиться в пединститут.

Димешке было два годика. Отец по вечерам, пока я в ШРМ, всяко занимал малыша. Гулял с ним, кормил, укладывал спать. Дима капризничал, кричал: «Где моя любимая бабушка?». Однажды отец притащил в комнату (в квартире жило три семьи) два ведра чистого песку, высыпал на пол, чтобы маленький хоть чем-нибудь играл.

Другой раз проходили мои старый и малый под окнами школы. Дима увидел меня, влез на завалинку и прижался мордочкой к стеклу. Я не сразу увидела это, а ученики – взрослые люди, однако все стали глядеть в окно и улыбаться. Я оглянулась, и тут же мордашка прижалась к стеклу, стала умолять: «Бабушка, пойдем домой!» Дед насилу его увел.

Отец очень любил и жалел маленького. Для меня это было ново. Своих детей в молодости он никогда не нянчил. Мне казалось, что он вообще не любит детей. А после Колымы отец стал много добрей, мягче, отзывчивее к людям.

В январе 1954 г. отец был в санатории в Кисегаче. К нему туда приезжала наша дочь Лена.

  Вклеена открытка отца, посланная моей матери:

20/1- 54 г.      Кисегач

«Добрый день, Бусенька! Всегда, когда уезжаешь от дома, переживаешь те же чувства, что когда-то. По-моему, чувства стареть не могут. Вот я сейчас думаю и пишу тебе, а хочется как когда-то взять на руки бегать, прижав близко к сердцу. Во всяком случае, ты лучшая из лучших, близкая из близких и самая дорогая из всего земного шара.

Дочь чувствует себя хорошо. Пока не намечает дня выезда. А на 24/1 участвует в диспуте, который ведет ее бывший директор Александров.

 Крепко обнимаю. Отец».

  Я часто вспоминаю милые шутки отца. Вот перешли мы жить в свой дом. Рано-рано утром отец вооружается метлой и метет двор и улицу. К колодцу приплелась старуха из соседнего барака.

– Что-то ты, миленький, работаешь больно рано.

– А я вот тут у одной помещицы в дворниках.

– Ах, вот бы мне своего старика так-то бы пристроить.

– Видишь ли – помещиц стало мало.

К началу

ОТЕЦ – МОЙ МУЖ (1901–1959)

 Мы были женаты 40 лет. Я хорошо знала и понимала его. Но, во-первых, писать о близком человеке объективно очень трудно. Во-вторых, его уже нет в живых, и это тоже мешает.

В каждом человеке живут рядом добро и зло, хорошее и плохое. Нельзя сказать, что отец был плохой, нельзя сказать, что он был хороший.

Он был очень трудолюбив, каждое дело он доводил до конца. Но большей частью всегда торопился, подгонял окружающих и допускал работу кое-как. Лишь бы скорее. Это – в домашних делах.

На работе его ценили. Он не жалел времени и сил. Опыт в горном и строительном деле был у него большой. В трудных и опасных делах он все брал на себя. В служебных делах он не уклонялся от ответственности, рисковал. Годы были трудные и опасные. За его спиной кое-кто подогревал недоверие к нему. Он догадывался, что любая рабочая неудача может быть перетолкована, как в те годы практиковалось, как вредительство. И тогда никакое начальство не спасет его.

Жизнь у него получилась нелегкая. Профессия горняка нелегкая. Шахта, все работы вслепую, под землей, пыль, грязь, мокрота, постоянная возможность всяческих аварий, вроде обвала, нарушения вентиляции, взрыва метана, прорыва воды и прочих, часто непредвиденных бед. А отвечать за все надо. Почему не предвидел? Вроде надо оправдываться, иначе… плохо.

В январе 1927 г. в шахте Журинсая в Ленинске-Кузнецком начался подземный пожар. Горел пласт угля. Этот уголь имел свойство самовозгораться. Тушили путем изоляции от притока свежего воздуха. В штреках, проходящих от пожарного участка, складывались из кирпича непроницаемые стенки. И пожар прекращался.

Отец был начальником спасательной станции. Он пошел с первой бригадой. Все были в респираторах. Незадолго до конца времени работы отец обнаружил, что в респиратор не поступает кислород. Он велел всем выходить. Он шел последним. Сделав несколько шагов, он потерял сознание. Бригада ушла, потому что и в других респираторах кислород был на исходе. Нести упавшего рабочие не могли.

На свежей струе уже ждала вторая бригада – смена. Они бросились вперед, и минут через 30 вытащили отца. Он был без дыхания. На свежей струе начали приводить его в чувство. Возились долго, пока отец вздохнул.

(Почему-то здесь «подправлено, смягчено» описание ситуации, хотя я не раз слышала, как это было на самом деле. Об этом есть в моих записях).

 Он лежал прямо на мокрой глине. Был весь черный. Его завернули в тулуп и на розвальнях живо привезли домой. Страдал только отец.

Году в 1922-м был еще случай в шахте, который не забывается. В Щекино (под Тулой) шахта № 3 была маленькой. Подъемник работал на конной силе. Четыре лошади целую смену ходили по кругу, вращая огромный барабан, на который закручивался или раскручивался канат. На канате спускалась или поднималась клеть с вагончиками угля. Шахта была неглубокой. Метров около ста, а может и меньше. Зимой во время сильного мороза обледенел ствол шахты. Клеть не могла спускаться, застревала. Отец сам, вооружившись ломом, стал спускаться, потихоньку скалывая лед по стенкам ствола. Было очень опасно. Клеть шла рывками, частично обламывая лед. Ее то приподнимали, то осторожно опускали. Все трещало: и лед по стенкам, и канат. Часа два длилась эта процедура, пока клеть прорвалась до дна.

– Что могло случиться? И почему ты сам – начальник смены… (Это я спросила).

– А потому, что мог оборваться канат, и клеть рухнула бы. Если бы погиб кто-нибудь другой, меня бы, пожалуй… Так уж лучше я сам.

Таких случаев было еще много, когда жизнь его висела на волоске. Я не все знала.

Но отец любил свою специальность, несмотря на ее трудность. Он требовал, чтобы в шахте был такой порядок, чтобы можно было спускаться в чистой одежде. Для этого требовалось много усилий и большая настойчивость. Домой отец приходил усталый, голодный. Он разбрасывал всюду свою одежду. Он привык, что я иду следом, собираю все, отправляю на место. Он и дома любил порядок, знал, что жена все уберет. Так у нас установилось.

·       Мы много переезжали не по своей воле. Начали мы с Иркутска, потом Новосибирск, Каргат, Тула, Донбасс, Кузбасс, Кемерово, Ленинград, Кавказ, Саратов, Увек, Синенькие, Стеклогаз, Брянск, Богородицк, Товарково, Казановка, Челябинск (точнее, Копейск, пос. Горняк). А отец пробыл еще 9 лет на Колыме. И без семьи пробыл лето в Ткварчелах на разведке. Ездить по свету не нравилось. Возня с упаковкой вещей, временное жилье на новом месте. Только устроишься, обживешься, опять переезд. Но не нас одних так гоняли по свету. Считалось, что человек обрастет, заведутся друзья и приятели, и надо его посылать туда, где не хватает людей. И поехали…

К началу

ЯНВАРЬ 1959

  (Похоже, что эта запись на обороте листа 137, судя по почерку, сделана много позднее остального текста)

Отец был болен. Он затруднялся говорить, терял слова, болела голова.

Он настоял, чтобы мы снова оформили в ЗАГСе наше супружество. Он говорил: «На всякий случай». Наше брачное свидетельство было утеряно.

В феврале пошли в ЗАГС.

(Здесь снимок, которого нет в альбомах. На обложке нижний слева)

Снимок сделан по возвращении из ЗАГСа. Лена, наша дочь, сделала этот снимок (для кого писался текст?).

Вечером мы трое сидели в столовой и разговаривали, а отец все молчал. Я спросила: «Что ты все молчишь?» Он сказал: «Я не успеваю за вами». Это была болезнь мозга.

В больнице я была с ним неотлучно. Врачи колебались. Парализовалась левая рука. Страшно сказать – это был рак мозга.

ПРИЛОЖЕНИЯ

 К началу

Приложение 1.

 

ДАТИРОВКА (С. 2–4 в «Записках»)

 

ГОДА РОЖДЕНИЯ, СВАДЬБЫ, СМЕРТИ

Семья моего деда по матери:

Карл Иванович Сетер (Сеттер?) 1828–1899

Тереза Петровна (1835–1917)

Их свадьба – 1853

Родились: Карлуша – 1856

Мария – 1858

Умерли – 1865

Антонина (Карловна) 1870 (?)–1944

Замужество А. К. с А. Яннессом 1888–1896

 с М. М. Веселухиным 1900–1916

Дети А. К.: Шурик 1892–1898; Володя 1894–1951 – от первого брака.

Антонина 1903–1987; Михаил – 1903 – ??? – от второго брака.

Семья деда по отцу:

Михаил Осипович Веселухин 1851–1916

Вера Георгиевна (Одинцова) ???–1928

Их дети: Михаил 1879–1916; Вера 1882–???; Василий 1884–???

Ксения – род. 26 апреля 1924 г.

Николай Александрович Алешко 17 февраля 1901 – 12 июля 1959

Брак А. М. и Н. А. Алешко – 1919

их сын Александр 1920–1921; их дочь Нинель – 1926;

их дочь Елена – род. 21 февраля 1927

13 февраля 1943 (!) – родился Дима, мой внук. Шедевр!

Поездки А. М. в Пермь: ноябрь 1966 (болела З. И.)

ноябрь 1968 – 1 марта 1969 (умерла З. И.)

ноябрь 1969 – февраль 1970 (операция у Ксении)

декабрь 1973 – февраль 1974 (болела Ксения)

Галя Герлах: 19 октября 1966 – октябрь 1967        1-й брак Д. Э.

Л. А. Лопатина: январь 1969 – май 1973                 2-й – «» –

Е. В. Моргорская – август 1976                                   3-й – «» –

Июль 1968 – Лена защитила диссертацию

Январь 1968 – Дим защитил диплом; заболел псориазом

1969 – продали двухцветный «Москвич»

8 ноября 1970 – родился Митя

13 апреля 1973 – операция А.М. по подозрению на рак; удалили сальник

2 декабря 1973 – передали Диму квартиру на Южной

2 апреля 1977 – первая операция А. М. по поводу глаукомы

1 сентября 1977 – Митя пошел в 1 класс школы 48

8–23 июня 1978 – А. М. с Митей на базе отдыха на оз. Сунукуль (Чебаркуль?)

Это – выборка из первых трех страниц «Записок старого человека»  А. М. Алешко. Выпущены сведения о получении денег по погашению тиражей внутренних займов и т. п. Что-то соответствует датировке событий, что-то явно относится к позднейшему времени, в том числе ДАТА РОЖДЕНИЯ ДИМА – 13 февраля 1943 года. Мне (Е. Н. Алешко) в 43-м было бы 16, а не 19 лет!

ФРАГМЕНТЫ ГОРАЗДО БОЛЕЕ ПОЗДНИХ, СУДЯ ПО ПОЧЕРКУ, ЗАПИСЕЙ

К началу

Приложение 2.

 

ГОДЫ СТРАНСТВИЙ

(Этот текст помещен в самом конце тетради. Сверяя его с альбомом, в котором фотографии датированы и есть подписи, где они были сделаны, в этой хронологии есть немало неточностей, но, главное, обозначены места до начала альбома 1927 г.)

Мы были женаты 40 лет. За это время мы изъездили:

Иркутск – 1919–1921

Тула: Щекино – 1921–1922

Пятницко-Обидимо – 1922–1924

Донбасс: Мушкетово – 1924–1925

Макеевка – 1925–1926

Сибирь, Кузбасс – 1926–1928

Ленинград: Геолком (Ткварчелы) – 1928

Саратов (мост через Волгу, геологическая разведка) – 1928–1929

Стеклогаз – разведка газа – 1929–1931 (Где Увек ? Синенькие?)

Союзсланец – 1931–1933

Тула: (Где Богородицк?) Товарково (шахта № 10) – 1933–1936 (А не 1935!) (Где Казановка?)

Копейск – Злоказаво 1936(лето)–1938 (на самом деле: шахта 22–капитальная, Копейск – трест «Копейскуголь», «Красная горнячка»)

Челябинск: тюрьма 1938–1939

Колыма – Дальстрой – Омчакская разведка – 1938–1947

Пос. Горняк: трест, отдел капитального строительства 1947–1954 (пенсия по старости – 51 год!)

К началу

Приложение 3.

 

ШМИДТЫ

Много лет продолжалось наше знакомство. На глазах старились старики, росли младшие. Самый их младший, Герка, лет 4–5. Он как котенок ласкался к нам, лез на руки, обнимался, просил остаться у нас ночевать, но его мать не очень-то любила оставлять его у нас. Но он просил, настаивал и оставался.

  Первый раз, когда ушли домой родители, Герка запросился домой. Лена взяла его на руки, и начался приблизительно такой разговор: «Я пойду к маме». – «Да, да, идем…». – «Я побегу». – «Да, да, бежим…». – «Я поеду на саночках». – «Да, да, едем…»…

  И снова сначала, покачиваясь на руках, пока сон не сморил его.

  А потом ночевать стал чаще, и домой не просился.

  Мальчик рос, а любовь его, особенно к Лене, продолжалась.

  Вот уж он в 6-м классе. С трудом втискивается он в кресло рядом с Леной и, забыв о мальчишеском кодексе, опять нежничает с ней.

  Гера был своеобразный и забавный. А иногда он удивлял и озадачивал. Однажды отец и старший – Володя – поехали зимой на своей машине. Не знаю, куда. Ненароком залезли в снег и застряли. Беда не велика, дорога не глухая, кто-нибудь подвернется и вытащит машину. А время шло. Смеркалось. И вдруг Герка говорит: «Плоховато все это. Наши жены, наверно, беспокоятся». – «Кто, кто?». – «Ну, мама, Виктория – наши жены».

  Шмидт – страстный охотник. Пока Герка был мал, его на охоту не брали. Володя же постоянно сопровождал отца. Когда Гере исполнилось лет 13–14, отец взял его с собой. Все шло хорошо. Весенний лес, болотинки, поле, кое-где пробуждается зелень.

  Идут большой и небольшой, перебрасываются не спеша словами.

  Вдруг заяц. Отец стреляет. Заяц убит. А Герка? Он тоже убит. Глаза полны слез, на лице полное отчаяние. Разрушил отец весеннюю гармонию. Герка кричит: «Как ты можешь? Что тебе сделал заяц?» – «Герка, подожди, ведь это и есть охота». – «Нет, нет, не могу! За что его?». И бегом мчится прочь от отца к дому. А за ним идет отец, озадаченный, не знающий, почему так случилось, что надо сделать, что сказать мальчишке…

  Вот такая встретилась душевная загадка.

  Учился Герка так себе, не больно утруждая себя. По его способностям и развитию от него ждали большего. Зато дом стал заполняться всякими железячками, обнаружилась склонность мастерить какие-то радио-изобретения.

  В доме у Шмидтов чаще всего не было порядка. Каждый бросал любую вещь, где придется. Отец и мать работали, ребята не страдали от того, что целый день стоит грязная посуда, не выметен пол и неизвестно, где искать вещь. А тут еще появились радиодетали и полуфабрикаты, которые еще добавили беспорядка. В субботу мать бралась за уборку. Это занимало массу времени, пока мать собственноручно не водворяла каждую вещь по местам, все перемывала, перечищала, перетирала, готовила отличные пироги. Дома становилось уютно, все радовались. Вот бы так всегда! Но нет! Приходил понедельник, вещи сами покидали свои места, наступала обычная неразбериха. Всем было некогда…

  А жили Шмидты между собой хорошо. До поры, до времени… И пришла к ним беда. Нежданно и тяжело.

  Однажды кто-то из родственников сообщил Шмидту о том, что его первая любовь, его невеста, потерянная в юности, нашлась. И Шмидт потерял голову. Ему было за пятьдесят, дочь училась в институте, сын Володя кончал десятилетку, Герка был классе в 6-м, пожалуй. А Э. Г. ничего не хотел знать, он был во власти воспоминаний, он снова любил свою Ольгу, он хотел видеть ее.

 (Здесь снова смещение во времени: Шмидт «потерял голову», когда мы еще жили в Злоказово, следовательно, Вика, одноклассница Дима, никак не могла учиться в институте, а Володя никак не мог быть в 10-м классе, он был на два года моложе Вики).

  В трудные годы коллективизации его отца выслали из села на Беломорканал, заодно отправили и Э. Г. (Эммануила Георгиевича), старшего сына, лет 17–18. Ольга одна из всего села не боялась ежедневно приходить к матери
Э. Г., в семью раскулаченного. Но даром ей это не обошлось: ее вызвали, куда полагается, допросили, пригрозили раз и два. Над ней повисла угроза тоже ссылки. А тут подвернулся парень, и мать Э. Г. посоветовала Ольге выйти за него. И Ольга вышла.

  Когда Шмидт года через четыре вернулся домой, он был раздавлен всем, что случилось. К тому же в ссылке умер отец, так и не вернувшись к семье. И Шмидт загулял. День на работе, ночь с какой-нибудь случайной подругой. Но ему ничто не давало радости. Все было безвкусно. Женщины все были одинаковыми. Особенной и единственной была Ольга. А ее нет.

  Мать воевала со своими сынами. Выросло пять великанов, один больше другого. Все работают в полную силу, но и гуляки тоже в полную силу. По заслугам каждый получал тумаки и пощечины, а делал свое.

  И вот Э. Г. догулялся. Одна из его подруг бросила своего мужа и пришла к нему совсем. Он этому радовался. Молодые удрали в город. Оба стали учиться. Он кончил строительный техникум, она – медучилище. Родилась дочь, но прожила недолго, умерла.

  Все эти события связали супругов. Родилось еще трое детей: Виктория, Володя, Гера.

  В годы войны Э. Г. был выслан в Злоказово, на шахты за то, что он волжский немец. Е. К. (Евдокия Казимировна) приехала к нему. Первое время они жили в землянке, которую сами построили, потом выстроили дом, купили автомобиль. Росли и учились их дети. Завелись друзья, сложилась служебная репутация.

(Е. К. приехала к Э. Г., когда он был на «зоне». Все трое живых детей родились уже здесь, в Злоказове. Вика родилась именно в этой землянке примерно на полгода раньше Дима).

  Однажды летом Е. К. решила летом поехать с ребятами во время отпуска к сестре в Сталинград и оттуда еще к родителям. Э. Г. отпустил, но не успели они уехать, как он почувствовал себя совершенным сиротой. На его плечах остались куры и кошка.

Раз вечером я с отцом зашли к Шмидту и увидели, как Э. Г. хозяйничает. На огромной сковороде жарились малюсенькие чебачки. Кошка не закрывала рта, кричала, требуя свою долю. Если бы Шмидт говорил по-кошачьи, он, наверное, тоже кричал бы от голода. Оба были голодны одинаково. Наконец, сковорода на столе. Кошка получила свою долю. Садится и хозяин, приглашает и нас, нежданных гостей. Мы сыты, однако отец подсаживается и не отстает от приятеля. Даже неловко. Я дипломатично говорю: «Вот наказал бог одного знакомого: отнял жену и детей и еще и машину (Шмидт продал нам свою старую машину) и вот получился сирота».

Почти каждый вечер (тем летом) Шмидт приходил к нам, посидеть часок-другой. Само собой мы вместе ужинали. Один раз Шмидт пришел, когда был покрашен пол на балконе, ходили по досочкам. Только поели, посуду поставили на диван. Я заспешила, поскользнулась и хлоп! – села на посуду. Отец добродушно сострил: «Вот как рады вам… Сели на посуду». Этот пустяшный случай вспоминали не раз потом.

Одним словом, жила семья Шмидта по-своему счастливо и хорошо.

И вот Ольга…

Она второй раз замужем. Старший сын – директор школы в совхозе около Омска. Шмидт на своей машине едет в Омск. Сначала Е. К. ничего не знала. Потом до нее дошли слухи, и Шмидт ей все рассказал. Из Омска он вернулся совсем больной и разбитый. Е. К. вЫходила его, но отношения супругов совсем надорвались. Жить вместе стало трудно. И разойтись нельзя. Ольга время от времени писала. Е. К. очень мучилась. Она-то ведь ничем не заслужила такой отставки, она была хорошей, верной женой. Она очень много работала, заботилась о детях и о муже. За что же муж отвернулся от нее?

(Отсюда почерк резко меняется, писано много позже.

 Кстати, обо всем, что говорится дальше, я узнала только из этих «Записок»: мать бывала в Копейске, поддерживала переписку, но не делилась со мной, а, может быть, мне было не до того, и я пропустила эти сведения «мимо ушей». Злоказовские знакомства ушли в «плюсквамперфект»).

Когда второй сын Ольги – Рудольф – кончил институт, Ольга предложила ему посватать дочь Шмидта. Эта затея удалась. Рудольф приехал, познакомился и их поженили.

Все это и странно, и жалко, и непонятно. Старики передают свою любовную эстафету молодому поколению. Пусть молодые, их дети, отлюбят за них, стариков. А вдруг… Большая ответственность и риск. Ведь наши дни – не старина, где судьбу молодых имели право решать отцы, и где в случае неудачи говорили: «Стерпится – слюбится»…

Потом женился Володя. Потом он был в армии, на действительной службе. Был на Даманском во время конфликта с Китаем. Вернулся домой с признаками непорядка в составе крови. Есть дети у Виктории, есть и у Володи.

После смерти нашего отца в 1959 г. мы стали подумывать о том, чтобы перебраться в Челябинск.

В 1962 г. Дима окончил десятый класс. Лена поступила на работу в Пединститут. Мы продали свой дом и уехали из Злоказова (Копейск) в Челябинск. Встречи со Шмидтами прервались. Из писем Бержаковской мы узнали, что Эммануил Георгиевич умер в 1975 г. Евдокия Казимировна, его жена, продала тоже свой дом и тоже уехала к кому-то из детей. Вот так мы потеряли добрых знакомых.

К началу

Приложение 4.

 

«ПУТЕВОДИТЕЛЬ» ПО КОНЦУ МАТЕРИНЫХ ТЕТРАДЕЙ

(Тексты, не введенные в данное издание)            

С. 141–150 «Ксеня» + Зинаида Ивановна и Владимир Михайлович

С. 151–153 Стихи Владимира Михайловича

С. 154–165 « Чанита», «Чудовище», «Пернатые»

С. 166–171 «Мощи святого Иннокентия»

Без №№ – фотографии, почему-то не вошедшие в альбомы, поздравительные открытки, «Грамоты» Митины и т. п.

В самом конце школьная тетрадь «О религии» с абсолютно маразматическим почерком и маловразумительным содержанием.